— Я бы никогда не принял такого решения. Я профессиональный солдат и не воюю с мирными людьми. Но я не могу обсуждать приказы своего руководства.

— А если бы тебе приказали расстрелять этих людей, ты бы их расстрелял?

— Мне не приказывали.

— Почему убили мирных людей, евреев? Нашего детского врача, маленьких детей? Они же не были коммунистами или красноармейцами.

— Я не считаю, что мы, немцы, полубоги и что евреи чем-то хуже нас. По этому вопросу я не согласен с фюрером. Но я под присягой.

Матрёна бессильно опустилась на стул:

— Как с этим жить, скажи? У меня перед глазами стоит картинка, что это меня, мою маму, моих деток раздевают догола и ведут на расстрел. А ты целишься в нас из автомата.

Она разрыдалась. Он молча подошёл к ней, взял в охапку и отнёс в спальню. Раздел, уложил, как ребёнка, в постель, долго сидел рядом, смотрел на неё, гладил, утешал, пока она не уснула. А потом ещё долго курил на крыльце.

Из приказа Рейхенау:

Солдат в Восточном крае не только боец по правилам военного искусства, но и носитель неумолимой народной идеи и мститель за все зверства, которые были учинены немецкому и родственному ему народу. Поэтому солдат должен иметь полное понимание необходимости сурового, но справедливого искупления еврейского недочеловека. Он имеет дополнительную цель пресечь в зародыше любые восстания в тылу вермахта, которые, как показал опыт, всегда были спровоцированы евреями[14].

Матрёна думала о Хансе каждую минуту, он заполнил всё её существо и всё её жизненное пространство. Она была как никогда ласкова с детьми и матерью, работа спорилась в её руках. Находясь рядом с ним, она чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. Но наедине с собой она проваливалась в бездну страха. Ей хотелось, чтобы война поскорее закончилась, чтобы Красная Армия победила, чтобы с улиц Томаровки исчезли немцы, не хотела даже слышать немецкую речь. После всех творимых ими зверств в её душе зародилась ненависть к ним. К ним, но не к Хансу. Матрёна не хотела победы Германии, но боялась потерять Ханса. Она не знала, жив ли её муж. И страшилась его возвращения. Что он сделает с ней, когда узнает, что она крутила любовь с немецким офицером? Убьёт?

Перспектива переезда в Германию казалась Матрёне нереальной. Хотя Ханс теперь постоянно рассказывал ей о красотах своей родины, о достопримечательностях Берлина, о своей семье, о доме, в котором родился и вырос.

Из любопытства Матрёна просила его, чтобы он описывал ей обстановку каждой комнаты своего дома. Поражалась тому, что в доме Ханса каждый имел свою спальню и ванную комнату, где, помимо умывальника, унитаза и ванны, стояло удивительное устройство под названием «биде». А Ханс поражался тому, что ни разу не встретил биде на оккупированной территории. И они оба хохотали над этим.

— Ты городской житель. Наверно, трудно тебе привыкнуть к сельской жизни и к отсутствию удобств? К туалету на улице, баньке, которую надо топить дровами?

— Почему же, сельскую жизнь я хорошо знаю. У моего деда есть имение под Бреслау — почти сто гектаров земли, пятьдесят коров, восемь лошадей, другая скотина. В детстве я проводил там каждое лето. Так что я и коров пасти умею, и за лошадьми ухаживать, и верховой езде обучен. Хотя в доме деда были все удобства.

— Твой дед — настоящий помещик! — изумилась Матрёна. — Сто гектаров земли!

— Мой дед из аристократического рода фон Риттенов. Голубая кровь. Раньше у моих предков были большие земельные владения. Дед до сих пор переживает, что у него нет сына и продолжателя рода фон Риттенов.

— А кто унаследует это имение?

— Видимо, я. Если останусь жив.

— Не говори так! — Матрёна закрыла ему рот ладонью. — Ты обязательно останешься жив. Пообещай мне, что выживешь! Ради меня.

Она хотела убрать руку, но Ханс прижал её ладонь к своим губам и несколько раз поцеловал.

— Я обязательно выживу, Марта. Ради тебя. И ты выживи. Ради меня.

— Ради тебя, — прошептала Марта.

Они обнялись, и Ханс крепко прижал её к себе. Он думал о том, что однажды эта война закончится победой Германии, и тогда он повезёт свою Марту в Берлин, познакомит её с родителями, которые обязательно благословят их союз. А потом повезёт Марту в Бреслау, в имение к деду, и они будут пить там парное молоко и кататься на лошадях.

— Ты умеешь ездить верхом? — неожиданно спросил он.

— Да, умею. И даже без седла! — похвасталась она. — Меня отец в пять лет начал учить верховой езде. И сестру тоже. Мы и в ночное с ним не раз ходили.

— Что означает «ночное»?

— Это когда табун пасут ночью. Лето в средней полосе очень жаркое, слепни и мухи носятся тучами. Поэтому лошадей выгоняют из стойла в поле на ночь, а на утренней заре табун возвращается.

Ханс с удивлением подумал, как мало он знает о своей Марте. А вслух произнёс:

— Пожалуй, мне стоит взять лошадей в конюшне, и мы с тобой поедем кататься. Хочешь?

— Конечно, хочу! — воскликнула она.

Ханс теперь часто брал осёдланных лошадей, и они с Матрёной уносились далеко в поля в поисках укромных мест, где можно было предаться любви. Как только начались эти конные прогулки, скрывать их любовную связь стало невозможно.

Матрёна ловила на себе завистливые взгляды соседок, но вслух её никто не осуждал, как, впрочем, и других женщин, которые крутили романы с немцами.

В то время каждый выживал, как мог, и никто из селян не знал своих перспектив: когда закончится эта проклятая война и какая власть после этого установится. Некоторые считали, что немцы пришли навсегда, и пытались приспособиться к новым обстоятельствам. Прямое сотрудничество с врагом оправдывали тем, что Красная Армия свой народ не защитила, оставив людей на произвол судьбы.

Из-за близости с немецким офицером Матрёна избегала многих проблем, с которыми сталкивались другие слобожане. У её семьи была крыша над головой и еда, ей не грозили никакие повинности и репрессии со стороны оккупационных властей. И главное, рядом с ней находился любящий мужчина.

Постепенно Матрёна тоже свыклась с мыслью, что новая власть установилась навсегда. В пятидесяти километрах от Томаровки проходила линия фронта, и там время скручивалось вихрем, сжималось и плавилось в огне. А здесь, в слободе, была пасторальная картинка из дореволюционного лубка.

Однажды под утро Матрёне приснился сон, что на шею ей села бабочка и щекочет её своими усиками. Матрёна отгоняла бабочку, но та садилась снова и снова, пока Матрёна не хлопнула себя по шее и не проснулась от этого. Она, как это нередко происходило, заснула с детьми, укладывая их. А улыбающийся Ханс склонился над ней и щекотал её травинкой.

Светало, по окрестностям разносился громкоголосый птичий щебет. Увидев, что Матрёна проснулась, Ханс поцеловал её:

— Доброе утро, Марта! — прошептал он, чтобы не разбудить её детей и мать.

— Доброе утро! — прошептала Матрёна и снова закрыла глаза.

Он опять её поцеловал:

— Не могу спать. Просыпайся, пойдём погуляем.

— Кто же ходит гулять в такую рань?

— Мы пойдём.

Матрёна нехотя поднялась. На самом деле ей очень нравилось, когда Ханс целовал её сонную по утрам.

Они шли, взявшись за руки, по залитой розовым светом просёлочной дороге, которая вела к реке. Вокруг не было ни души. Только многоголосый птичий щебет сопровождал их. Внезапно птицы разом умолкли.

— Солнце вот-вот взойдёт, — тихо сказала Матрёна.

— Откуда ты знаешь? — улыбнулся Ханс.

— Птицы всегда умолкают перед восходом солнца.

Был конец июня. Дни стояли жаркие. Ханс был в туфлях на босу ногу и в одних брюках с подтяжками. Матрёна надела белое ситцевое платье в мелкий розовый цветочек. Обуваться она не стала, пошла босиком. Внезапно Ханс остановился: