— Лучше бы не любил, — пробурчала себе под нос бабка.

С этого дня Настёна начала лечить суженого по бабкиной инструкции: отварами, примочками и самодельными мазями. Мази были страшно вонючие, от примочек язвы начинали гореть огнём, Владик морщился, но терпел все экзекуции.

— Не понравился он мне! — поделилась с Матрёной своими наблюдениями Биджика. — Наглый, беспардонный, глаза блядским огнём горят.

— Да ну, мне так не кажется! — удивилась Матрёна.

— У тебя опыта нет. Ты смотришь на человека поверхностно и веришь ему. А я вижу в людях самую суть, глубину. И порой мне становится страшно от того, что я вижу в этой их глубине.

— И что же ты увидела у Владика?

— А то, что он водит Настёну за нос. Я думаю, что он женат и у него в Москве семья. Поэтому никуда он Настёну не заберёт. Бросит её, да и всё. И я этого очень боюсь.

— Ну не может же он так её обманывать! Она его на ноги поставила, можно сказать. Только за это он должен быть ей благодарен.

— А он и благодарен!

Матрёна вопросительно подняла брови.

— Он спит с ней. И этим расплачивается за её уход.

— Она ему ещё и одежду покупает. И обувь.

— Ну вот, о чём я и говорю! Он у неё всю энергию выпьет, все соки выжмет и уедет здоровенький к своей семье в Москву.

— Не может этого быть! — не верила Матрёна.

— А ты попроси Наташку Ширяеву — она же в госпитале работает, — пусть в карте его посмотрит семейное положение.

Наташка Ширяева принесла плохие новости: майор Владислав Афанасьев, тридцати двух лет от роду, москвич, оказался женатым человеком с двумя детьми.

— И кто ей скажет теперь об этом?

— Я не буду, — сразу отказалась Наташка.

— Я тоже не смогу, — Матрёна была ужасно расстроена.

— Ладно, сама скажу ей, как только будет подходящий случай.

Но подходящий случай так и не представился.

В нас во поле-поляне

Да на высоком кургане

Девушка траву жала.

Травушку шалковаю,

Высоку да зелёнаю

Ручкею золотою,

Золотой облитою.

Взле пути да путинушки,

Взле большой да дорожуньки,

Да там ехал молодец,

Да там ехал женатай,

Беленькяй кудреватай.

Бог помочь табе, девушка,

Бог помочь табе, красная.

Да не велел мне батюшка

Белиться, румяниться,

Всем женатым кланиться.

Он женатай сукин сын,

Он к жане домой придёт

И с жаною спать ляже,

Всё жане порасскаже.

Под новый год пришло письмо от Петра. Матрёна долго рассматривала бумажный треугольник, не решаясь его развернуть. Образ мужа стерся в её воспоминаниях, даже память о его грубости и пьяных драках стёрлась. Да что там говорить — Матрёна мысленно давно его похоронила. Иногда она думала о том, что лучше бы он не возвращался, тогда ей не пришлось бы заново строить отношения с ним и объясняться по поводу Андрейки. Но и жизнь без мужчины была очень тяжела. В доме всё сыпалось, рушилось, а чинить было некому. Да и детям был нужен отец.

Письмо было написано ещё осенью и долго где-то гуляло. «Здравствуй, жена! — писал Пётр. — Я лежу в госпитале. Ранение тяжёлое, чуть было ногу не отрезали. Но обошлось. Доктор говорит, буду теперь всю жизнь хромать. Писал тебе с фронта, но ответа не получил. Не знаю, жива ты с детьми или нет. Писал матери, от неё тоже нет ответа, жива ли она, живы ли мой отец и братья — ничего не знаю. Если получишь моё письмо, навести мою мать. Скучаю по тебе. Твой Пётр».

Матрёна в задумчивости отложила бумажный листок. Что-то нахлынуло на неё, вспомнила, как познакомились с Петром, как плясали на вечеринке, как ходили на свидания. Хотя нет — свиданий с романтикой и цветами не было. Пётр почти сразу сделал ей предложение. И она под давлением матери согласилась. Почему согласилась? Ведь не чувствовала к нему ни любви, ни даже большой симпатии. Но взяла и вышла за него замуж, потому что так велела мать. А он поспешил на ней жениться, видимо, потому, что ей достался хороший дом от отца. Пётр был средним сыном в большой семье, своего угла у него не было, поэтому долго не женился и в конце концов пошёл в примаки. Но вёл себя не как примак, а как хозяин: всеми командовал, всё контролировал и бил Матрёну, когда напивался.

В колхозе он тоже был не самым лучшим работником, его фотография никогда не украшала доску почета.

Ходили слухи, что Пётр изменял Матрёне, но мать велела ей не верить сплетням и закрыть уши, иначе, мол, семья развалится, а без мужика жить на селе тяжело. На домашней работе Пётр тоже не надрывался, чтобы заставить его что-то сделать по дому, нужно было приложить большие усилия и выслушать потоки брани.

«Может, война его изменила? — думала Матрёна. — Может, он стал добрее, сердечнее, и получится как-то наладить с ним жизнь?» Но умом понимала, что вряд ли какие-то обстоятельства могут изменить характер её мужа. Только после романа с Хансом она узнала, сколько радости может привнести в её жизнь мужчина. С Петром радости никакой не было. «Ладно, если ничего с ним не получится, разведусь, да и всё. Пусть возвращается к родителям».

Родители Петра жили сначала в Лахтенке — небольшом хуторе рядом с Томаровкой. До войны Матрёна с Петром иногда навещали их, но люди они были неприятные, и Матрёна всегда чувствовала себя не в своей тарелке, когда бывала у них. Свекровь, Екатерина Фёдоровна, постоянно отпускала язвительные замечания в адрес Матрёны и демонстративно не обращала внимания на внучек. Однажды после нескольких рюмок наливки она призналась Матрёне, что не любит девочек. Помимо Петра, у Екатерины Фёдоровны было ещё четыре сына; она всю жизнь прожила в окружении мужчин и признавала только их. Это была сильная, горделивая женщина — красивая, статная, белокожая, чернобровая, черноглазая, наполовину украинка, наполовину русская. Мужа и сыновей она держала в ежовых рукавицах и не признавала слабости в людях. В доме у неё всегда царили чистота и порядок, а в сердце был лёд. Матрёна про себя называла её Панночкой. Перед самой войной свекрови достался в наследство большой родительский дом в городе Грайвороне в пятидесяти километрах от Томаровки, куда она перевезла всю семью, а дом в Лахтенке продала. За время войны у Матрёны не было контактов со свекровью, она даже не знала, живёт ли та по-прежнему в Грайвороне. Но ехать было надо.

В Грайвороне Матрёну поразили прямые просторные улицы и богатство архитектуры: в городе сохранилось много старинных построек, в том числе купеческих домов. Грайворон был невелик, но отличался по виду от Томаровки. Все улицы города были сориентированы по сторонам света — в соответствии с розой ветров. Матрёна не знала об этом, как и о том, что в 1848 году в городе произошёл большой пожар, после чего Грайворон был отстроен заново, а в основу строительства был положен план Васильевского острова Санкт-Петербурга. На улицах Грайворона повсюду слышалась украинская речь — в городе тогда жило много украинцев. Увидев Грайворон, Матрёна поняла, почему свекровь так стремилась вернуться туда: это был красивый и близкий ей по духу город.

Свекровь встретила Матрёну, как всегда, холодно. Прочитала письмо Петра. Неожиданно всплакнула — раньше Матрёна никогда не видела её слез.

— Слава Богу, жив! Все мои сыновья живы, — Екатерина Фёдоровна перекрестилась. — Только муж погиб, Царство ему Небесное, — она снова перекрестилась.

— Я вам очень соболезную, — тихо сказала Матрёна.

Свекровь пристально посмотрела ей в глаза:

— Говорят, ты сына родила в отсутствие Петра?

— Да, родила, ещё в апреле 1942-го.

— Как назвала?

— Андрейкой.