— Ясно, — хором ответили посетительницы и, пятясь, вышли из кабинета.

Фронт всё дальше отодвигался от Томаровки в сторону Украины, но о возвращении мирной жизни — той, что была до войны, — говорить не приходилось.

На улицах было полно военных, действовал комендантский час. Эйфорию первых дней, когда в слободу вошли наши части, сменили повседневные заботы и тяготы, которые были всё теми же, что и во время оккупации: как найти средства для жизни и где добыть еду.

С освобождением добавились и новые обязанности: нужно было восстанавливать разрушенные немцами здания и сооружения, которые они уничтожили накануне отступления, оставляя за собой выжженную землю.

— И так всё время! Наши отступали — всё разрушили. Потом немцы нас заставили бесплатно всё восстанавливать, — возмущалась Настёна. — Теперь немцы всё повзрывали при отступлении: и телефонную станцию, и школы, и больницы, и мосты — опять надо восстанавливать. И всю работу одни бабы делают!

— Тебя, что ли, опять куда-то отправляют? — удивилась Никитишна.

— А кого ещё отправлять? Неужели вашу Матрёну доходящую? Я-то хоть на восстановлении нашей больницы работаю сейчас. А Наташку Ширяеву вообще в другое место отправили — на строительство железной дороги Старый Оскол — Ржава. Председатель сельсовета говорит, эта дорога женскими руками будет построена. Мужиков совсем на строительстве нет. И насыпи делают, и рельсы со шпалами кладут бабы. Вот такие дела!

— Ох, жалко Наташку! Моя Матрёна пропала бы на такой работе! — вздохнула Никитишна.

— Поэтому её туда никто и не отправляет.

За год с небольшим, прошедший с того момента, как уехал Ханс, Повалихины впали в полную нищету. Всё мало-мальски ценное имущество, которое имелось в доме, было обменяно на продукты. Работу Матрёна найти не могла по причине тщедушности и болезненного вида. Глядя на неё, потенциальные работодатели сразу ей отказывали.

Семья кормилась с огорода и подачками соседей. Основным благодетелем была Настёна, которая делилась с Повалихиными продуктовыми пайками.

Приближалось 1 сентября, а в семье было три школьника: Ваня шёл в четвёртый класс, Сёма — во второй, Аня — в первый. Надо было как-то приодеть их. Снова выручила Настёна.

— У тебя от Петра никаких вещей не осталось? Брюки, костюм, рубашки? — спросила она Матрёну.

— Что-то есть ещё в сундуке, какие-то его штаны не очень новые, рубашки тоже есть. Костюм-то его выходной мы ещё весной на сало выменяли.

— Доставай, что есть! — велела Настёна.

Нашлось две пары ношеных штанов и три рубашки, которые вполне можно было перешить для мальчишек. Настёна сняла с детей мерки, записала что-то на бумажке, потом повертела в руках петрухины обноски, сделала замеры и вынесла вердикт:

— Пиджаки не обещаю, а брючки с жилетками получатся. На спинку добавлю чёрный сатин — есть у меня в запасе немного. И рубашечки вам сошью. Будете модниками! — улыбнулась она детям.

Мальчики довольно переглянулись.

— А с тобой, что делать, красавица? — повернулась она к Ане. — Иди-ка сюда. Снимем мерки.

Аня, худенькая как тростинка, в одних ситцевых трусиках, подошла к Настёне и втянула живот.

— Ой, Божечки, ручки какие тоненькие! А ножки? Просто спички! И ещё живот втянула!

Настёна пощекотала девочку, и та захихикала, плотно прижав к себе локти и наклонив головку к плечу.

— Щекотно? — засмеялась Настёна.

— Щекотно! — ответила девочка.

— Аньк, тебя надо по-особенному нарядить, ты же у нас первоклашка! Бантик красивый нужен. Хоть волосы-то у тебя ещё не отрасли, но без бантика никак. Придётся мне опять рыться в своем сундуке!

— Поройся, пожалуйста! — попросила девочка. — У тебя же там много сокровищ припрятано?

— Моя ж ты хорошая! Для тебя у меня всегда найдется какое-нибудь сокровище.

Настёна прижала к себе худышку, в такие моменты ей тоже хотелось иметь детей. Но это желание у неё быстро проходило.

Обновки пригодились детям не скоро: 1 сентября школы так и не открылись. Школьники сели за парты только после Нового года.

Ой, калинушка ши да малинушка,

Лазоривай цвет,

Да весёлая ши да беседушка,

Где мой милый пьёт.

Он пьёт и не пьёт, да мой миленькяй,

За мной младай шлёт, да мой миленькяй.

А я же млада да младешунькя

Замышыкаялася

Да за вутькями за гусями

Забегалаяся.

У Повалихиных было так много нужд, что все их Настёна обеспечить не могла: семье нужна была радикальная помощь. И Настёна собралась на прием к председателю сельсовета.

— Какое у тебя ко мне дело, Техниченко? — строго произнёс Михаил Петрович, но глаза его улыбались — ему нравилась эта крупная, весёлая, никогда не унывающая деваха.

— Михаил Петрович, у нас семья пропадает, — трагическим голосом произнесла Настёна.

— О какой семье речь?

— Повалихины, обнищали окончательно. Требуется срочная помощь.

— Подожди, подожди, это не те ли Повалихины...

— Они самые, больная старуха и одинокая мамаша с пятью детьми, один из которых немчик, — понизила голос Настёна. — Муж на фронте с первых дней войны, вестей от него нет.

Председатель нахмурился.

— Как я должен им помочь?

— Матрёне нужна работа. Выглядит она, конечно, болезненно, но это от постоянного недоедания. Начнёт работать, будут деньги на еду — поздоровеет. И настроение поднимется.

— Замкнутый круг, — заключил Михаил Петрович. — И где же я найду для неё работу?

— Так у нас же в сельсовете есть вакансия, на дверях с вечера объявление висит: требуется уборщица!

— Тьфу ты! Я и забыл, — засмеялся председатель. — Тогда другое дело. Эта Матрёна — она ведро-то с водой сможет поднять?

— Будет по полведра носить, если не сможет.

— Ладно. Приводи, посмотрим, какая из неё работница выйдет.

— Спасибочки!

Настёна направилась было к двери, но остановилась и снова повернулась к председателю:

— Так я объявление с двери-то сниму, чтобы другие претендентки вас не беспокоили?

— Снимай! — махнул рукой Михаил Петрович.

Первые дни на работе Матрёне приходилось очень тяжело: она действительно с трудом поднимала полведра воды, но постепенно втянулась в работу. Она приходила убираться в сельсовет рано утром, пока никого из сотрудников не было. Потом возвращалась домой. И снова приходила днём, чтобы навести чистоту во время перерыва. Платили ей за работу немного, но это было лучше чем ничего. К тому же председатель часто выдавал ей продуктовые пайки.

Иногда Матрёну одолевали мысли, что будет, когда вернётся с фронта Пётр — если вернётся, конечно. Как объяснить ему появление Андрейки? Бабка Биджика советовала ей ни за что не признаваться мужу, что у неё с Хансом была любовь.

— Говори: немец взял меня силой, я не хотела, но убежать не могла из-за детей. И твёрдо стой на своём. Метрику Андрейкину спрячь подальше, не надо ему в неё глядеть, что он там отцом записан. Главное, не говори лишнего. Не сможет жить с тобой — разведётся. Ничего смертельного в этом нет.

— А если гонять начнёт и бить, как раньше?

— Будь поласковее с ним, поласковее. Мужик после войны придёт изголодавшийся по женскому теплу. Допусти его до тела своего белого, и всё наладится.

— А как не смогу до тела допустить?

— Что значит — не смогу?

— Ханс не идёт у меня из головы, после него ни один мужчина мне не мил, — Матрёна отвернулась, не хотела, чтобы бабка заметила её слёзы.

— Ну-ка погляди на меня! — потребовала Биджика.

Матрёна повернулась. Бабка взяла её за подбородок и впилась в неё взглядом:

— Сможешь, всё ты сможешь! Не ради себя — ради дочек, ради Андрейки. Нюни не распускай. Это судьба. Будет тяжело — молись про себя. Если будет совсем невмоготу — знаешь, где меня найти. Всё поняла?