Как-то в рабочий полдень он завёл разговор с мужиками о том, долго ли в его доме стояли немцы, что им жёны про это рассказывают.

— Ты к чему это, Петро? — перебил его старик Семёныч, который участвовал ещё в Первой Мировой войне и которого по возрасту не должны были брать на фронт в 1941-м, но он каким-то образом обманул призывную комиссию и прошёл всю войну без единого ранения.

— Да так, сомнения некоторые есть… насчёт Андрейки.

Мужики разом умолкли.

— Во время оккупации почти во всех домах стояли немцы, — начал после паузы спокойным голосом Семёныч. — Покажи мне лучше такой дом, где они не стояли. И подумай о том, что мы баб своих бросили без защиты на целых два года. Как они выживали, как детей растили — одному Богу известно. Мы их предали, Петро. Поэтому спрашивать с них ничего не можем.

— С твоей-то бабы точно нечего спрашивать, на неё уж никто не прельстится! — подколол деда один из мужиков.

— Я своей бабе всегда давал полную свободу, и она меня ни разу не подвела, — всё также спокойно отвечал Сёменыч.

— Предали — не предали, а жена должна быть мужу верна до смерти, — огрызнулся Пётр.

— Так и муж тоже должен быть верен жене. Ты сам-то был верен своей Матрёне? — обратился Сёменыч к Петру. — Помнится, до войны вокруг тебя бабы роились.

— Ну, было дело! — усмехнулся Пётр.

— То-то и оно! И на войне, небось, тоже не скучал, фронтовую подругу себе присмотрел, — хитро прищурился Семёныч.

Пётр не стал отрицать, только облизнув губы, оглянулся по сторонам, и все вокруг поняли: фронтовая подруга у него была.

— Война — страшная штука, Петро! И есть вещи, которые лучше не ворошить. Оставь всё, как есть. Мальчишка-то, небось, любит тебя?

— Ещё как любит! Я, бывает, напьюсь вечером, всё раскидаю, а утром не помню, где что лежит. Так он мне всё в кровать приносит, даже тапочки.

— Надо же, тапочки приносит! — заулыбались мужики.

— Только я всё думаю: мой — не мой?

Если бы Пётр не завёл этот разговор, судьба Андрейки могла сложиться совсем по-другому. Но Пётр своими словами взбудоражил мужиков, и они пошли расспрашивать жён. А их жёны, опасавшиеся подобных разговоров, потому что у многих тоже было рыльце в пушку, были рады перевести стрелки на Матрёну.

Кто-то вспомнил, что у неё на постое стоял красивый, молодой немецкий офицер, что она работала в офицерской столовой, правда, недолго, что потом она заболела, а может, была беременная.

Другие рассказали, что Матрёниных детей кормили из того же котла, что и немецких солдат, а также о том, что её дети — невиданное дело! — угощали других детей на улице шоколадом, а шоколад водился только у немецких офицеров.

Но и эти разговоры также остались бы разговорами, если бы однажды к Петру не подошёл его племянник Ваня с неожиданным предложением. Ване очень нравился перочинный ножик, который Пётр привез с фронта. Ваня постоянно выпрашивал эту вещицу у Петра, но тот давал подержать ножик в руках только в закрытом виде, да и то ненадолго. Раскрывать лезвия, крошечные ножнички и штопор, а также другие хитрые приспособления Пётр не разрешал, всё показывал сам.

— Дядя Петро, если я расскажу тебе правду про Андрейку, ты подаришь мне свой перочинный ножик?

— Какую правду, сынок? — вкрадчиво спросил племянника Пётр, сердце его бешено заколотилось.

— Ну, когда он родился на самом деле... — мальчик посмотрел на Петра ясными глазами.

«Вот же сучонок, — подумал Пётр. — Подлая отцовская порода». Но вслух произнёс:

— Смотря какая правда, сынок. Есть такая правда, которая ничего не стоит. А есть правда, что дороже жизни.

— Тогда за мою правду полагается ножик и твой солдатский ремень.

Пётр побагровел, схватил Ваню за шиворот и приподнял его над землей:

— Говори немедленно, что знаешь, иначе придушу!

— Отпустите, дядя Петро, отпустите! Я всё скажу! — запищал мальчик.

Разъярённый Пётр опустил его на землю:

— Ну, говори!

— Андрейка родился той весной, когда мне исполнилось десять, — задыхаясь, выпалил Ваня.

— А сейчас тебе сколько?

— Двенадцать.

Пётр оцепенел. Он ведь и вправду хотел только удостовериться в том, что ребёнок его. А вышло наоборот. «Значит ему не три года, а два! Моя мать была права! — в ярости думал Пётр. — Убью суку!» — решил он.

— Дядя Петро, вы мне перочинный ножик обещали! — не отставал от него Ваня.

— Подавись ты своим ножиком! — крикнул Пётр и бросил ножик на землю.

Ваня ловко подобрал вещицу из-под ног Петра и бросился наутёк.

К приходу жены Пётр крепко напился.

— Заходи, заходи, немецкая подстилка, заждались мы тебя! — приветствовал он Матрёну. — Заходи, родимая, располагайся! Ты ж у нас тут царица, с кем хочешь спишь, от кого хочешь детей рожаешь, на кого хочешь их записываешь. Может, ты и с председателем переспала, раз он метрику липовую выправил на Андрейку?

Пётр поднялся во весь рост, сгрёб со стола посуду, бросил её на пол и пошёл навстречу Матрёне. Она стала обходить стол с другой стороны. Назревала большая драка.

— Бери Андрейку и Валюшу и бегите к бабке Биджике, — кинула Матрёна на ходу Анечке, не сводя с мужа глаз.

Девочки с младшим братишкой быстро убежали. Ваня и Сёма забились в угол: они не могли убежать, так как Пётр перекрывал им проход.

В Матрёне вдруг проснулась ярость, она схватила скалку и приготовилась отражать атаку мужа.

— Вооружилась, значит? — зло рассмеялся Пётр и схватил большой кухонный нож.

Матрёна заметила, что муж не очень твёрдо стоит на ногах, и, не дожидаясь, пока он ударит её, двинулась на него сама и резко приложила его скалкой по голове. Удар был не очень сильным, но пьяный Пётр потерял равновесие и, падая, задел угол комода, который рассёк ему голову.

Когда бабка Биджика, Семёныч и перепуганные дети вбежали в дом, они застали такую картину: пьяный Пётр с рассечённой головой сидел на полу, ворот его рубашки был мокрым от крови, пятна крови были также у него на плечах, рукавах и на полу. Рядом с Петром лежал большой нож. Чуть поодаль стояла бледная-пребледная Матрёна со скалкой наизготовку.

— Вот-те на! — удивился Семёныч. — Я-то думал, Матрёну спасать будем, а оказывается, спасать надо Петра. Ну что, вояка, навоевался?

Пётр поднял на деда налившиеся кровью глаза.

Биджика перевязала буяну голову, его уложили в постель, и он быстро заснул. Детей с трудом, но тоже уложили. Семёныч поковылял домой. За столом остались только Матрёна и бабка Биджика.

— Если хочешь, поживи с детьми у меня, — предложила бабка.

— Никуда я не пойду из своего дома, пусть он уходит, — ответила Матрёна.

— Правильно, — сказала бабка, — дом твой, всё тут твоё. Только опасный твой Пётр, очень опасный!

— Узнать бы, кто ему что сказал, — Матрёна, казалось, думала о другом.

— Да какая разница, кто что сказал! — воскликнула Биджика. — Если раньше я думала, что тебе надо признаться мужу, что тебя немец изнасиловал, теперь, когда у ребёнка есть метрика, ничего такого говорить не надо. Стой на своём: родился в 1942-м и всё. Вот, мол, бумага. Забудь вообще про своего Ханса.

— Как же, забудешь про него, когда каждый день его глазами на меня Андрейка смотрит, — Матрёна расплакалась.

Старуха обняла её и стала утешать.

Над Томаровкой повисла душная июльская ночь, шелестели высокие тополя во дворе, где-то совсем рядом неутомимая Ворскла уносила свои воды в дальнюю даль, к Днепру, а вместе с ними — человеческие радости и печали, и печалей в этом потоке жизни всегда было больше.

Утром Пётр на работу не пошёл. Матрёна успела сбегать в сельсовет, сделать там утреннюю уборку, вернуться домой, приготовить обед и сбегать на работу по второму разу. Пётр поднялся только во второй половине дня и развалился за столом в ожидании еды. Матрёна поставила перед ним рассол в литровой кружке, миску с варёной картошкой и села напротив.