Матрёна по одной взяла фотографии в руки, потом молча положила на стол. Пётр прокашлялся и неожиданно севшим голосом произнёс:

— Это фронтовая подруга… Мария… То есть медсестра. Выхаживала меня в госпитале.

Матрёна присела к столу и внимательно посмотрела на мужа.

— Что уставилась? — сердито сказал Пётр. — Думаешь, одной тебе можно шашни водить за спиной?

Матрёна резко встала и начала греметь посудой.

— И вправду не мое дело, — сказала она, не оборачиваясь.

Закончив уборку, Матрёна ушла в спальню.

Пётр вышел покурить на крыльцо. Глядя в высокое ночное небо, он долго сидел на ступеньках в задумчивости. Докурив самокрутку, вернулся в горницу и начал медленно читать письмо.

«Здравствуй, Пётр! — писала Мария. — Вот уж не думала, что когда-нибудь напишу тебе письмо. Я сохранила тот листок с адресом, который ты дал мне, когда думал, что умрёшь. Ты был у меня первым мужчиной и, как оказалось, последним. После войны я надеялась, что встречу человека, который станет мне дорогим другом и с которым я проживу жизнь и заведу детей. Но он мне так и не встретился. Мужчин, за которых можно было бы выйти замуж, вокруг очень мало, и все они нарасхват. Да и не нравится мне никто. Такой любви, как была у нас с тобой, у меня уже не будет ни с кем.

Ты говорил мне, что у тебя есть семья. Также мать писала тебе, что твоя жена в оккупации спуталась с фашистом и даже вроде бы родила ребёнка. И я подумала, что ты, возможно, ушёл от жены и сейчас свободен. Если я ошиблась, можешь сжечь это письмо и навеки забыть обо мне. Но знай, что я тебя никогда не забуду…»

Дальше в письме Мария — Машенька, как когда-то звал её Пётр, — пространно рассказывала о судьбе их общих знакомых по госпиталю,а также о своей послевоенной жизни. Заканчивалось письмо так: «Если всё же надумаешь приехать, знай, что здесь, на Севере, много работы и всегда требуются сильные мужские руки. А в моем доме всегда найдется место для тебя. Навеки твоя, Машенька».

Если бы это письмо пришло раньше, когда Пётр был ещё сильно зол на Матрёну, он бы не задумываясь бросил всё и уехал на Севера к Машеньке. Но сейчас всё в его жизни устаканилось, он любил дочерей и племянников, разве что Ваня его сильно раздражал. Но теперь и Ваня был занят делом, получал профессию и, дай бы Бог, выдурился.

Что касается Андрейки, он мог бы дать Петру много поводов для гордости, если бы, конечно, был его сыном. И хотя обида на жену у Петра не прошла, боль от её измены со временем притупилась. Да и после того, как Пётр пожил в примаках у портнихи, у него уже не было желания искать счастья на стороне. Он не был влюбчив от природы и уже не помнил, какие признания делал в госпитале Машеньке. Да и вообще она была городская, деревенских порядков не знала совсем, поэтому вряд ли у него бы с ней что-то получилось.

Пётр скомкал письмо, положил его на металлическую тарелку, зажёг спичку и поднёс её к бумаге. Она вспыхнула и быстро сгорела в сухом воздухе. Пётр ещё раз посмотрел на фотографии. На первой, в гимнастерке, была его Машенька — сестричка, которая скрашивала его госпитальные будни. Пётр улыбнулся ей. Со второй фотографии на него смотрела накрашенная городская модница, которая, не найдя себе жениха на своих Северах, вдруг вспомнила о деревенском увальне, ублажавшем её на войне. Пётр поджёг обе фотографии и, не отрываясь, смотрел, как, сгорая, сворачивалась фотобумага, пока она не превратилась в пепел.

Утром Матрёна обнаружила на столе металлическую тарелку с пеплом. Поковыряв его ножом, она нашла один недогоревший уголок фотографии с логотипом фотоателье и улыбнулась сама себе.

Ваня не продержался в ремесленном училище и года — попал в трудовую колонию. Матрёна ездила к нему, отвозила передачи, племянник общался с ней озлобленно, как будто и не жил никогда под крышей её дома и не ел из её рук. Матрёне это было очень обидно. Она продолжала любить племянника и заботиться о нём в память об умершей сестре. Но любви в её сердце с каждым годом становилось всё меньше.

Выйдя из трудовой колонии, Ваня недолго пробыл на свободе: опять связался с плохой компанией, участвовал в ограблении квартиры местного чиновника и попал за решетку — на этот раз в настоящую тюрьму. Но за время короткого пребывания дома успел нагадить Андрейке: с его подачи дети на улице снова стали дразнить мальчика немчурой, а взрослые начали перешёптываться о тайне его происхождения.

На самом деле слухи о том, что Матрёна родила Андрейку от немецкого офицера, не прекращались никогда, просто иногда они затухали, а иногда вспыхивали с новой силой за неимением других поводов для обсуждения. Даже тот факт, что Андрейка рано пошёл в школу, учился на отлично и в восемь лет после экзаменовки был переведён в пятый класс, слобожане толковали в пользу его немецкого происхождения, мол, у нас в слободе сроду таких умных детей не было — явно немец.

Матрёна, как могла, утешала Андрейку, объясняя ему, что из-за его школьных успехов другие дети всегда будут ему завидовать и говорить про него гадости, поэтому надо быть сильным.

Андрейка рос атлетически сложенным мальчиком. За исключением слабого зрения и альбинизма, в физическом плане он ничем не отличался от сверстников, а в чём-то даже превосходил их.

Родные сёстры Андрейки и его двоюродный брат Сёма любили его и всегда становились на его защиту. Андрейку также поддерживали бабка Биджика и соседка Настёна, которые нянчили его с пелёнок.

Был у Андрейки и ещё один серьёзный защитник: директор школы Семён Степанович. Он видел в мальчике огромный потенциал и считал своим долгом помогать ему. Семён Степанович научил Андрейку играть в шахматы, и тот за короткое время достиг невероятного мастерства, начав обыгрывать директора, который считался в округе непревзойдённым игроком. «Научил на свою голову!» — шутил Семён Степанович. Иными словами, у Андрейки был свой круг людей, которые любили и поддерживали его. Что касается Петра, тот всегда был суров с мальчиком, хотя руку на него никогда не поднимал. Впрочем, сельские мужики редко проявляют сентиментальность в общении с сыновьями.

К десятому классу Андрейка вымахал в красивого, ладного парня, и, хотя он был младше одноклассников на целых три года, ростом и статью от них не отличался. Его всегда белая кожа и белые волосы, а также несвойственные для сельских ребят манеры придавали ему особый шарм, и девочкам в классе он очень нравился, хотя ни одна из них не призналась бы себе в этом: влюбиться в малолетку было стыдно. Особенно сохла по Андрейке Лиза Филиппова, дочь портнихи, той самой, которую когда-то отверг Пётр. Крупная, дородная девица проявляла свои симпатии, постоянно толкая и задирая Андрейку. А он не понимал, почему она так себя ведёт, и старался быть с ней таким же галантным, как и с другими.

Андрейка был начитанным и не по годам эрудированным. Он давно освоил школьную программу, но директор уговорил его больше не перескакивать через классы, так как не знал, в какое учебное заведение можно пристроить столь юное дарование. «Окончишь школу в пятнадцать — сможешь сразу поступить в техникум, а потом и в институт», — предложил директор Андрейке, и тот согласился.

Немецкий язык давался Андрейке особенно хорошо. Когда он декламировал «Лесного царя» Гёте, класс замирал:

Erlkönig

Wer reitet so spät durch Nacht und Wind?

Es ist der Vater mit seinem Kind;

Er hat den Knaben wohl in dem Arm,

Er faßt ihn sicher, er hält ihn warm.

«Mein Sohn, was birgst du so bang dein Gesicht?» –

«Siehst, Vater, du den Erlkönig nicht?

Den Erlenkönig mit Kron und Schweif?» –

«Mein Sohn, es ist ein Nebelstreif.»

«Du liebes Kind, komm, geh mit mir!

Gar schöne Spiele spiel’ ich mit dir;

Manch’ bunte Blumen sind an dem Strand,