Дед Федот придвинул к Матрёне закуску.

— Закуси, дочка!

Матрёна съела солёный огурец.

— Давай не стесняйся, налегай! — уговаривал её дед. — Небось целый день ничего не ела. А то голова закружится — и до дому не дойдёшь. Помяни обоих Сашков! Крепкие мужики были! Настоящие коммунисты! Все пытки перенесли без единого крика, без единого стона. И на смерть пошли с улыбкой, как на праздник.

Дед уронил голову на стол и горько заплакал.

— Не зря же говорят, что на миру и смерть красна, — утешила Биджика деда. — Хуже, когда где-нибудь во рву человек кончается или в чистом поле. И никого рядом с ним нет. Некому оплакать его.

Бабка замолчала. Дед вытер глаза:

— Хоть бы похоронить их дали по-человечески, ироды! Говорят, в Белгороде на базарной площади виселицу соорудили. И там повешенные по несколько суток висят — для устрашения народа.

— Батюшки мои! — всплеснула руками бабка.

— А за что их повесили, дедушка? Что они сделали?

— Их поймали, когда они резали телефонные провода, связывающие немецкий штаб с фронтом.

— Бедные они! — всхлипнула Матрёна.

— Ещё евреев зачем-то арестовывают, — перевёл тему разговора дед. Причём целыми семьями. Больницу открыли местную, персонал обязали работать, а лечить народ всё равно некому: всех врачей-евреев увезли в кацет в Белгород.

— Что такое кацет? — перепросила бабка.

— Концентрационный лагерь, немцы его так называют — кацет. Там не только евреев содержат, там и коммунисты сидят, и комсомольцы, и пленные красноармейцы. Условия ужасные. Кормят плохо, бьют, пытают, женщин и мужчин содержат в камерах вместе. Сущий ад!

— А как же немцы узнают, кто коммунист, кто комсомолец, а кто еврей?

— Это уже старосты и полицаи стараются, которые на службу к немцу пошли. Составляют списки и передают оккупантам. И самое страшное, дочка, что не только они доносят. Говорят, в Белгороде перед немецкой тайной полицией очередь в пятьсот человек выстроилась с доносами.

— Так и на тебя, дедушка, могут донести? — ужаснулась Матрёна.

— Могут, — печально согласился дед.

Уже и настойка закончилась, и закуска, а молодая женщина, старуха-знахарка и дед — бывший революционный матрос, а теперь связной у партизан — ещё долго сидели за столом и оплакивали первых казнённых подпольщиков. За окном завывал ветер, крепчал мороз. По площади ходил немецкий часовой, которому было приказано охранять виселицу, и молча наблюдал, как ветер безжалостно хлещет безжизненные мужские тела, присыпая их раны снегом.

Из приказа Рейхенау[3]:

В вопросе поведения войск по отношению к большевистской системе имеются еще во многих случаях неясные представления.

Основной целью похода против еврейско-большевистской системы являются полный разгром государственной мощи и искоренение азиатского влияния на европейскую культуру. В связи с этим перед войсками возникают задачи, выходящие за рамки обычных обязанностей воина[4]…

Из приказа Рейхенау:

Пленные русские офицеры рассказывают с язвительной усмешкой, что агенты Советов свободно ходят по улицам и зачастую питаются из походных немецких кухонь. Подобное поведение войск объясняется только полным легкомыслием. Пора начальствующему составу пробудить в себе понимание борьбы, которая ведётся в настоящее время.

Снабжение питанием из полевых кухонь местных жителей и военнопленных, которые не работают на вермахт, является такой же неправильно понятой гуманностью, как и раздача сигарет и хлеба.

Все, в чем тыл отказывает себе, терпя большие лишения, руководство с большими трудностями посылает на фронт, солдат не должен раздавать врагу, даже в том случае, если это является трофеями. Они являются необходимой частью нашего снабжения.

На Матрёнином подворье расположилась солдатская кухня. Еду немцы готовили в большом котле под навесом. К котлу выстраивалась очередь из солдат, расквартированных в соседних домах. Когда аппетитные ароматы начинали разноситься по двору, Матрёнины дети принимались просить у неё еду. Они были постоянно голодными.

Однажды Матрёна не уследила, как пятилетняя Аня, взяв свою миску, встала в очередь за похлёбкой вместе с немцами. Солдаты смеялись, но не прогоняли её. Аня была красивой девочкой с пышными, кудрявыми тёмно-русыми волосами и огромными синими глазами. Неожиданно один из офицеров, увидев русскую девочку в солдатской очереди, разразился бранью и, выхватив пистолет, приставил его к голове ребёнка.

Ваня и Сёма, издалека наблюдавшие за происходящим, кинулись в сени к Матрёне:

— Тётя, тётя, там немцы хотят Аньку убить!

Не помня себя от ужаса, Матрёна выбежала во двор. Ей уже приходилось видеть, как на улице немецкий офицер ради забавы застрелил побирушку. Но ситуация с Аней уже разрешилась. Пистолет был положен в кобуру, хотя недовольный офицер ещё продолжал чертыхаться и бросать грозные взгляды на девочку.

Аня стояла у котла, а весёлый белобрысый парень на раздаче накладывал ей в миску еду. Рядом с девочкой находился господин Эрхардт — тот самый старший офицер из числа расквартированных у Матрёны — и что-то втолковывал её обидчику, который был, видимо, младше его по званию.

Когда миска была наполнена, господин Эрхардт подвёл Аню к оцепеневшей Матрёне:

— Девочка можно приходить за обед, когда наш солдат сыт. Надо стать конец очереди.

Аня бросилась к матери, та забрала у неё миску, боясь пролить её содержимое.

— Мое имя Ханс. Wie heißt du? Как тебя звать?

До сих пор господин Эрхардт не интересовался именем хозяйки, хотя жил в её доме уже несколько недель.

— Матрёна, — еле слышно прошептала перепуганная женщина.

— Мат-рёна, Мат-рёна, — повторил офицер. — Трудное имя! Но я запомнить. Если ты имеешь проблема, можешь всегда говорить мне. Я помогать.

Матрёна кивнула.

— Я имею Nichte… — офицер замялся. — Как это по-русски… Моя сестра имеет дочь.

— Племянница, — добавила Матрёна.

— Да, племянница! — обрадовался офицер. — Она очень похож на твоя дочь. Я показать фото.

Ханс полез в нагрудный карман, вытащил оттуда фотографию и протянул её Матрёне.

На снимке была девочка лет пяти-шести, такая же кудрявая и глазастая, как Аня, в красивом платье с рюшами и кружевами, добротных ботиночках. На шее у неё была бархатная полоска с драгоценной подвеской. Чужая ухоженная девочка, которая не знала, что такое война, нужда и унижение, стояла на красивом высоком стульчике и мирно улыбалась Матрёне.

— Это Гретхен. Она жить Марбург, — Ханс улыбнулся.

У него были лучистые серые глаза с пушистыми ресницами. Матрёна впервые обратила внимание на его внешность. До этого он был просто немец, враг, безликая фигура, воплощение её непреходящего страха. Теперь она увидела высокого сухощавого парня, возможно, своего ровесника или чуть старше, с изящными кистями рук, которые никогда не знали тяжёлой работы, и манерами, выдававшими в нём горожанина и образованного человека.

Ханс забрал у Матрёны фотографию Гретхен, ещё раз любовно взглянул на неё и спрятал в нагрудный карман.

— Как звать твой дочь?

— Аня, Анна.

— Анна, — повторил немец. — У нас есть это имя. Моя сестра звать Анна-Лена. Теперь иди! — неожиданно строго сказал он, но глаза его искрились.

Ой, по улице по шведской,

По проулочке немецкой,

Леоли, ой, лёли, да леоль, лёли, лёли.

Ой, по проулочке немецкой,

По калиновому мосточку

Ишли-прошли две девицы,

Две незваны сестрицы,

В руках несли фонарёчек,