— Почему ты не обулась? Так можно поранить ноги. Давай вернёмся, и ты обуешься.

— Не переживай, я летом всегда хожу босиком. Так что ноги у меня привычные. Обуваюсь, только если надо идти в центр или на работу.

— Хорошо. Не буду переживать.

— А куда мы идём?

— Я нашёл у реки очень красивое место. Там много цветов. Ты же любишь цветы?

Матрёна закивала. Пётр никогда не дарил ей цветов. А Ханс часто приносил букетики.

Дом Матрёны стоял на левом, низком берегу Ворсклы, где было много заливных лугов. Ниже по течению можно было встретить заболоченные участки. Ближе к реке дорога сужалась, пока не превращалась в тропинку, которая выходила к местам купания. Здесь росли плакучие ивы, их ветви склонялись до самой воды. Парни и девушки из слободы обычно ходили сюда купаться вместе, только раздевались на расстоянии друг от друга. Заходили в воду по отдельности, прикрывая причинные места, а уже в воде плавали вместе и резвились кто во что горазд. Река была мелководной, у левого берега — не глубже полутора метров. Но у высокого правого берега были омуты глубиной по четыре метра и больше. Девушки туда обычно не заплывали.

— Искупаемся? — предложила Матрёна.

— Ещё немного пройдём и искупаемся, — ответил Ханс.

Они шли вверх по течению реки среди ив, пока не достигли открытой местности. Здесь начинались заливные луга. Ханс повёл Матрёну к небольшой заводи, в которой плавали огромные листья кувшинок. Дойдя до воды, он остановился:

— Эти цветы у нас называют Seerosen, Seelilien, Wasserlilien.

— Водяные лилии, что ли? — засмеялась Матрёна. Общаясь с Хансом, она выучила много немецких слов.

— Да, да! — закивал он.

— У нас их ещё называют кувшинками и одолень-травой.

— Подождём, пока они всплывут и раскроются?

— Подождём.

Матрёна присела на траву, покрытую росой. Ханс опустился рядом с Матрёной, но тут же пересадил её себе на колени и крепко обнял:

— Трава влажная, ты можешь простудиться.

Они сидели на берегу, наблюдали за тем, как из водной глубины к поверхности поднимаются огромные бутоны. Как только вышло солнце, и его лучи упали на заводь с кувшинками, бутоны начали медленно раскрываться и показались первые белоснежные лепестки.

— Какое же это чудо! — восхитилась Матрёна.

— Красота — это всегда чудо, — задумчиво произнёс Ханс. — Бывает непроявленная красота, как у этих цветов. И нужен лишь солнечный луч, чтобы она стала видна всем.

Матрёна повернулась к нему:

— Ты мой солнечный луч! — она принялась целовать Ханса.

— А ты моя Wasserlilie!

— Нет, я кувшинка!

— Хорошо, ты моя кувшинка!

Матрёна повалила Ханса на траву. Он не сопротивлялся.

Солнце, поднимаясь, осветило большой луг, где у самой заводи на траве покорно лежал мужчина и позволял женщине страстно целовать себя. Когда она захотела лечь рядом с ним, он не дал ей этого сделать, чтобы она не намочила платье в росе. Но платье всё равно намокло, когда его бросили на траву.

В тот июльский вечер Ханс вернулся поздно, Матрёна уже спала. Он растормошил её.

— Утром мы выступаем! — взволнованно произнёс он. — Это наша последняя ночь, Марта!

Сон слетел с неё в одно мгновение. Внутри у неё всё задрожало.

— Нет! — закричала она. — Нет, я этого не перенесу! Как же так? — она закрыла лицо руками, слёзы катились у неё градом.

— Не плачь, не плачь, — обнял её Ханс. — Я обязательно вернусь за тобой. Обещаю, Марта! Запомни этот день. Двадцатое июля 1942-го. Когда мы с тобой снова встретимся, мы вспомним этот день и посмеёмся над нашими слезами и страхами. В нашем распоряжении четыре часа. Я сейчас быстренько соберусь, подожди немного.

Матрёна перестала плакать и молча наблюдала, как Ханс складывает свои вещи: рубашки, серые кители с малиновыми петлицами, бриджи с такими же малиновыми лампасами, высокие сапоги, аптечку, бритвенные принадлежности… Он что-то говорил ей, стараясь ободрить. Но она не улавливала смысла сказанного. Звуки его голоса доносились будто из другой реальности. Матрёна вспомнила слова Ханса о том, что каждое мгновение имеет свою цену. И подумала, что оставшиеся им часы и минуты слишком дороги, чтобы проплакать их впустую.

— Всё готово! — бодро отчитался Ханс и, раздевшись, забрался в постель. — Теперь я весь твой.

Она прижала его к себе.

— Подожди, — он потянулся за презервативом, но не нашёл его. — Смешно, кондомы закончились, улыбнулся он.

— Ну и хорошо, — сказала она. — Обойдёмся без них.

Невозможность любви придавала их чувствам особую силу, сжигала изнутри. Они дарили друг другу немыслимые прежде ласки, обретали друг друга каждое мгновенье — и каждое мгновенье умирали. Надеясь на лучшее, они понимали: обещанной встречи может и не быть — и прощались навеки.

В последнюю минуту, когда штабной автомобиль уже сигналил у ворот, Ханс снял с руки дорогие швейцарские часы и вложил их в руку Матрёне.

— Возьми, будешь отсчитывать по ним дни и часы до нашей встречи. И помни: не каждая пуля попадает в цель. Я вернусь!

Она стояла босая на крыльце и смотрела ему вслед, стараясь запомнить его образ. У калитки он обернулся и помахал ей рукой. «Ушёл, как Лоэнгрин, — подумала Матрёна. — Теперь надо не умереть от тоски».

Выйду я, да я, девушка,

Выйду я да на улицу,

Я на улицу на широкую,

Я на мураву на зелёную.

Соберу себе карагод

Супроти своих ворот,

Супроти батюшки,

Супроти родимого.

Батюшка у ворот стоить,

Родимый на меня глядить.

Да он глядить, поглядае,

Играть в волю не давая.

А я, млада, игралива,

Уходом уходила,

Светло платье уносила.

Государь мой батюшка,

Государь мой родимый.

У меня игра недоиграна,

Песенка недосказана.

Да не довоженный таночек[15],

Не забавленный дружочек,

Да не дудками,

Да не гудками,

Не звонкими ладонями,

Не чистыми поговорами.

Матрёна тяжело переживала разлуку с Хансом. От тоски у неё временами опускались руки, но надо было тянуть лямку. Матрёна по-прежнему работала в офицерской столовой, немцы никуда не уходили, и оставалась надежда, что однажды Ханс вернётся.

Через некоторое время после его отъезда Матрёна почувствовала неладное: внезапные приступы дурноты, головокружение. Сначала списывала всё на жару и сильные душевные переживания, но, когда однажды утром её вырвало после выпитого залпом стакана молока, она поняла, что понесла.

Сначала Матрёна не хотела ничего говорить матери. Но потом подумала, что та всё равно заметит перемену в её физическом состоянии, и решила признаться сразу.

Вечером после работы она присела на кровать Никитишны:

— Мама, мне нужно сказать тебе что-то важное.

Никитишна повернула к ней измученное болезнью лицо:

— Ну, говори.

— Я беременна.

Мать аж подскочила:

— Как это — беременна? От кого?

— От того немецкого офицера, который нам всё это время помогал. Ханс, ты его знаешь.

— От немчуры?! Да как ты могла!

— Мы все живы благодаря ему, — попыталась объясниться Матрёна.

Но мать в приступе ярости схватила её за руку и впилась в неё ногтями:

— Ах ты, продажная девка, я тебе сейчас все патлы-то повырываю!

С искаженным от злобы лицом Никитишна потянулась руками к волосам дочери, но та увернулась и отскочила. На её руках виднелись глубокие царапины от материнских ногтей. Когда мать злилась, с неё мгновенно слетал налёт интеллигентности, и она начинала изъясняться, как необразованная деревенская женщина.