— Почему не сообщила? Я бы приехала посмотреть на внука.

— Не до того было.

— А то люди разное говорят, что ты от немца ребёнка родила.

У Матрёны похолодело сердце:

— Люди что-то путают. Я проводила Петра на фронт в июле, а Андрейку родила через девять месяцев, в апреле, как положено.

— А я слышала, что ты в прошлом году его родила.

— Кто вам такое мог сказать? У Андрейки есть свидетельство о рождении. Там записано, что он родился 15 апреля 1942 года. Выдано в сельсовете. Три свидетеля подтвердили. Приезжайте, я вам покажу.

— Отцом Петра записала?

— Петра, а кого же ещё? — удивилась Матрёна.

— Хорошо, — согласилась Екатерина Фёдоровна. — Значит, ещё у меня есть внук от Петра. Придётся проведать его.

Но Матрёна по её глазам видела, что свекровь ей не поверила.

— Ты, наверно, голодная? — вдруг озаботилась свекровь. — Издалека же приехала, промёрзла.

— Нет, спасибо, я не хочу есть, я взяла в дорогу лепёшки, — Матрёна засобиралась.

Она хотела как можно быстрее покинуть дом негостеприимной Панночки.

— Тогда прощай, невестка! — поднялась из-за стола свекровь.

— Прощайте, Екатерина Фёдоровна!

Выйдя на улицу, Матрёна глотнула морозный декабрьский воздух, несколько секунд постояла и быстро засеменила к станции — начиналась метель. Панночка, неподвижно застывшая у окна, недобрым взглядом проводила исчезающую в снежных вихрях женскую фигурку.

Перед Новым годом председатель позвал Матрёну к себе в кабинет.

Матрёна встала у двери, испуганно глядя на председателя: она почему-то решила, что тот хочет её уволить.

— Присядь, Матрёна! — Михаил Петрович указал ей на стул единственной рукой. — Ты что такая перепуганная? Садись, не бойся, не съем я тебя!

Матрёна осторожно присела.

— Тут такое дело, пришла помощь из Америки. Распределить велено между самыми нуждающимися. Ты у меня в этом списке первая. Продуктов много, одной тебе не донести. Так что иди домой, бери Ваню и приходи получать вспомоществование от американского народа. И чур, никому не говорить, что я тебе выдал эту помощь. А то ко мне всё село придёт. А у меня для всех продуктов нет.

— Спасибо вам, Михаил Петрович, огромное спасибо! — начала благодарить председателя Матрёна.

— Раскланиваться потом будешь. А сейчас давай по-быстрому — одна нога здесь, другая там.

На самом деле никакой продовольственной помощи для нуждающихся сельчан предусмотрено не было. Председатель получал эту помощь на свою семью наравне с номенклатурными работниками райкома. Но, зная о бедственном положении Матрёны, решил сделать ей сюрприз к Новому году, регулярно откладывая для неё продуты из своего ленд-лизовского «пайка»[21].

Семья председателя вот уже почти год была на ленд-лизовском обеспечении; мясными и рыбными консервами, сухим молоком, шоколадом, яичным порошком, печеньем и другими продуктами были забыты все кладовки в его доме. Глядя на эти запасы, Михаил Петрович иногда думал, сколько же добра получают крупные партийные функционеры, если ему, простому председателю сельсовета, достаётся столько продуктов. Он, конечно, гнал от себя эти крамольные мысли. И тот факт, что он взялся помогать Матрёне, позволял ему ненадолго почувствовать себя тем же принципиальным, честным и некорыстолюбивым революционером, готовым положить жизнь за будущее человечества, которым он когда-то был.

Продуктов и вправду было много. Когда Матрёна с детьми притащила их домой и выложила на обеденный стол, он оказался полностью заставлен консервными банками и баночками, пакетами, пакетиками и другими чудными упаковками. Все расселись за столом, разглядывая диковинные продукты. Матрёна сразу выдала детям по пачке печенья. Надписи на упаковках были на двух языках. Никитишна взяла банку тушёнки и тут же нашла ошибку в надписи:

— Смотрите, что пишут! «Тушонка» — через «о» вместо «ё». Вот же безграмотные эти американцы, — засмеялась мать.

К ней присоединились дети и тоже начали хохотать.

— Мама, мы должны быть благодарны этим людям, которые прислали нам столько продуктов, а не высмеивать одну глупую ошибку, — строго сказала Матрёна

Все сразу притихли.

— Ты права дочка, какая разница, что на банке написано. Ну, «тушонка» так «тушонка»! — с нарочитым ударением на «о» согласилась мать. — Открывай, попробуем.

Дети обрадовались и захлопали в ладоши. Даже маленький Андрейка стал кричать:

— Открой, открой!

— Может, на суп оставим? — Матрёне хотелось растянуть американский паёк на несколько недель.

— Не жадничай, дочка, один раз живём.

— Ладно, — смягчилась Матрёна. — Так и быть, открою. Но только одну банку. Остальные прибережём для новогоднего стола и на суп.

— Что ж ты, как Плюшкин! Не дашь никому вволю наесться заморскими угощениями, — не отставала мать. — А вдруг такой случай больше никогда не представится? Вдруг это первый и последний раз такая радость?

В январе Никитишна заболела странною болезнью. Однажды ночью Матрёна проснулась от ледяного сквозняка. Выйдя в горницу, она обнаружила, что двери и в сени, и на улицу распахнуты, а мать в одной ночной сорочке стоит босая на пороге.

— Мамочка, что это с тобой? — Матрёна завела мать в горницу и закрыла все двери. — Что это ты придумала такое?

Уложив Никитишну в кровать, Матрёна стала растирать ей руки и ноги — они были ледяными. Мать ничего не отвечала, рот у неё был слегка перекошен.

— Тебе что — воздуха не хватает? — допытывалась Матрёна.

Но мать лишь что-то мычала в ответ.

Матрёна страшно перепугалась и даже хотела бежать за бабкой Биджикой, но, когда мать уснула, решила подождать до утра. А к утру Никитишна ожила, как ни в чём не бывало гремела кастрюлями и ничего не помнила о ночном эпизоде. Матрёна так и не рассказала о случившемся Биджике.

В другой раз мать пошла в сельпо за спичками и не могла потом найти дорогу домой. Хорошо, добрые люди привели. Никитишна выглядела растерянной, платок сполз у неё с головы, как заблудилась — не помнила. У матери стала часто подгорать еда, она спускалась в подпол и возвращалась с пустыми руками — не помнила, зачем пошла туда. Дети смеялись над бабушкой, а Матрёна поняла, что с матерью творится неладное.

Пришла Биджика, подробно расспросила Настёну о случившемся и вынесла печальный вердикт: у Никитишны начинается старческий маразм.

— Скажи детям, чтобы присматривали за ней. Запирай и входные двери, и калитку на ночь, а то уйдет невесть куда и замёрзнет насмерть. Днём-то хоть люди могут её домой привести, если заблудится, а ночью спасать некому, — Биджика была как никогда серьёзна. — Я принесу для неё один настой, но не уверена, что он поможет. Как-то быстро она память теряет.

Ухудшения и правду происходили очень быстро. Никитишна забывала названия предметов, просила что-то ей подать — и не могла сказать, что именно ей требовалось. Стала забывать имена внуков. Ажурные салфетки, которые она продолжала вязать несмотря ни на что, потеряли форму. Никитишна стала быстро худеть, потому что забывала принимать пищу. За этим тоже надо было теперь следить. Пожилая женщина превращалась в беспомощное дитя. Матрёна плакала украдкой, но ничем не могла помочь матери, которая таяла на глазах.

В конце февраля в лютый мороз Никитишна вышла ночью раздетая на улицу, добралась до околицы, упала там и преставилась. Отчего именно она умерла, так и осталось тайной. Матрёна долго убивалась по матери и не могла себе простить, что не уследила за ней той морозной февральской ночью. Особенно горько Матрёне было от того, что она не дала матери вдоволь наесться тушёнкой из американского пайка.

Настёна не могла нарадоваться своему счастью — широкоплечему, синеглазому красавцу-майору, герою войны. Втайне от него она начала шить себе свадебное платье. И к апрелю дошила его. Она также купила два чемодана: для Владика и для себя. И в свой потихоньку начала складывать обновки для Москвы. Трофические язвы, мучившие Владика несколько месяцев, наконец-то начали затягиваться. На апрель было назначено очередное освидетельствование, и Настёна с нетерпением ждала момента, когда майор скажет ей, что пора собираться в столицу.