Все по лавочкям сидят,

Кашку с маслицем едят.

А между тем на фронте снова активизировались боевые действия: дороги подсохли, и мужчины могли продолжать войну.

Томаровка располагалась примерно в пятнадцати километрах от линии фронта — южного фаса Курского выступа или Курской дуги — и имела стратегическое значение для немецкого наступления как железнодорожный узел, через который войска перебрасывались к месту боевых действий. Село было отмечено на всех немецких картах. Через слободу, как по старинке называли Томаровку местные жители, к фронту постоянно двигались моторизованные колонны и пехота, а в начале июля пошли и танки. Слобожане с любопытством и тревогой наблюдали, как по просёлочной дороге, поднимая клубы пыли, тяжело ползли новейшие германские «Тигры» и «Пантеры» — что-то грядёт!

Матрёна с детьми тоже смотрела с тревогой из-за забора на танковые колонны, идущие на север — им не было конца. Ваня и Сёма весело подпрыгивали и изображали, что стреляют по танкам из автоматов.

— А ну-ка, марш домой! — скомандовала Матрёна и быстро завела детей в сени.

Её испугал вид неприступных бронированных махин: «Тигр» показался ей размером с паровоз. Она вдруг представила, что один из танков поворачивает зияющее дуло огромной пушки в сторону её дома и делает залп. И вот уже дома нет — ни крыши, ни стен, ни крыльца, а только груда обуглившихся развалин, на которых то тут, то там вспыхивают языки пламени.

В самом начале войны Матрёна видела руины дома, в который попала немецкая бомба. Эта картина запала ей в память. Страх был настолько сильным, что Матрёне стало дурно. Дрожащими руками она налила себе стакан воды, но пить не смогла — спазм перехватил горло. Она опёрлась обеими руками на стол и склонилась над ним. На лбу у неё выступил холодный пот.

— Что с тобой, дочка? — спросила мать. — Тебе плохо, что ли?

— Да, плохо! Эти немецкие танки — они такие страшные, одним выстрелом могут снести дом, — Матрёна страдальчески посмотрела на мать. — Мне прям картина привиделась, как наш дом рушится и горит.

— Так, присядь, успокойся, никто не будет стрелять в наш дом. Танки идут на фронт. Пусть там и воюют. Попей водички, успокойся.

Никитишна подошла к люльке:

— А кто это у нас тут такой маленький, ручками-ножками машет, ротик открывает? Пойдём мамку успокаивать?

Она осторожно вытащила младенца из люльки и поднесла к дочери:

— Смотри, мамка, кто к тебе пришёл!

Матрёна взяла младенца на руки и приложила к груди. Но он не хотел брать грудь и неотрывно смотрел на Матрёну своими слюдяными глазками, делая смешные движения губами — как будто что-то хотел ей сказать. Матрёна улыбнулась сынишке, и её отпустило.

Иногда Матрёна вечерами ходила к Биджике — немного отдохнуть от своего кагала. Туда же иногда заглядывал и дед Федот. О том, что Матрёна родила ребёнка от немца, ему предусмотрительно не говорили.

— Ну что, девки, видите, что творится? — глаза у деда горели.

— А что творится? — спросила его Биджика.

— Немец наступать собирается, вот что творится! — дед довольно оглядел присутствующих.

— А наши-то, наши-то готовы отражать атаку? Или опять будут отступать? — забеспокоилась бабка.

— Ещё как готовы! Такого жару немцу дадут — мало не покажется!

— Да хоть бы, хоть бы! — Биджика перекрестилась. — Не дай Бог, опять на Москву немец пойдёт.

— Слово даю, не попрёт немец на Москву!

— Знаем мы твоё слово — до первой стопки да до первой юбки, — засмеялась бабка.

— Обижаешь! — делано огорчился дед. — Я чего пришёл-то… Ты, кума, подпол-то приготовь на всякий случай. И ты тоже, Матрёна!

— На какой-такой случай? — заволновалась женщина. — Говори прямо!

— Ежели бои до нас дойдут, все будем сидеть в подвалах. Запаси воду, приготовь там всё, вдруг придётся несколько дней отсиживаться.

— Батюшки-святы! — ужаснулась Матрёна.

— Без паники! — приказал дед. — Соседей не пугайте: никому ни слова. Я сам поговорю с кем надо. Сделайте, как я сказал. А я дам знак, если что.

Немцы, как и предполагал дед Федот, перешли в наступление. Произошло это 5 июля. Эту дату военные историки назовут потом началом Курской битвы, которая продлится ровно 50 дней и ночей. 12 июля у Прохоровки произошло танковое сражение. И хотя оно практически не изменило расклад сил, уже 16 июля войска вермахта стали покидать Прохоровский плацдарм, опасаясь ударов с флангов.

Красная армия медленно, но неотвратимо наступала, параллельно осуществляя перегруппировку войск. 22 июля началось всеобщее наступление Красной армии, а к концу следующего дня нашим войскам удалось вернуться на позиции, которые они занимали до начала Курской битвы.

Тем временем немцы энергично превращали Томаровку в опорный узел: на подходах к слободе появились противотанковые рвы и заграждения из колючей проволоки. Во дворах слобожан враги зарывали танки и пушки. Из домов покрепче выселяли хозяев, превращая сами дома в неприступные дзоты. Видя такие приготовления, те из местных жителей, у кого было куда бежать, спешно покидали слободу, хотя оккупационные власти запрещали самовольные перемещения в другие населённые пункты.

— Надо уходить из села, здесь скоро будет ад! — дед Федот пристально посмотрел на Матрёну, потом на её мать. — Вы меня понимаете, девки?

— Скажи, куда уходить, мы пойдём, — Никитишна сидела за столом, опустив плечи. — Сам знаешь, какой из меня ходок. Дети нежные, тоже долгой дороги не выдержат, да и Матрёна с младенцем. Так что будем пережидать наступление в подвале.

— Мне тоже некуда бежать. Буду прятаться в землянке, — констатировал дед.

Наступление Красной Армии началось на рассвете 3 августа с мощной артподготовки. Потом в атаку пошли пехота и танки. Немцы ответили беспорядочным артиллерийским огнём. Наша авиация беспрестанно бомбила позиции врага. Передовые части Первой танковой армии переправились через Воркслу и к концу дня пробились к Томаровке. Все, кто не смог покинуть до этого дня слободу, сидели в подвалах и землянках, дрожа от страха: туда доносился грохот разрывавшихся снарядов и бомб, земля вибрировала.

В следующие два дня продолжались отчаянные бои за Томаровку. К вечеру 5 августа враг был выбит из слободы. В течение ночи немцы предприняли несколько безуспешных контратак, к утру 6 августа всё было кончено. Над сельсоветом взметнулся красный флаг.

Даже когда всё стихло, люди боялись выходить из своих укрытий. Повалихины просидели в подвале до вечера и вышли наружу, только когда за ними пришёл дед Федот:

— Выходите! — кричал дед. — Наши в Томаровке! Выбили немца! Ура!

Матрёна отдёрнула занавеску и охнула: небо было багрово-сизым от дыма и зарева дальних пожарищ. Все с ужасом приникли к окнам, не сводя глаз с апокалиптического неба.

— Что-то я не пойму, сейчас вечер или день? — обернулась к деду Матрёна.

— Вечер, дочка, день! — пританцовывал от радости дед. — Выходи!

Все вышли на улицу. У Матрёны не было сил кричать и радоваться. Она стояла, держа на руках Андрейку, смотрела на багрово-сизый закат, на пляшущего деда, на беззвучно плачущую мать, на детей, прыгающих вокруг ликующего деда, и думала о том, что для полного счастья ей не хватает одного человека — Ханса. Что с ним? Жив ли он? А если жив, не ранен ли? А может, он убит, лежит где-нибудь в поле среди подсолнухов, и некому закрыть ему глаза, некому его похоронить. Нет, никогда и ни с кем она не будет так счастлива, как была счастлива с Хансом. Эти дни ушли безвозвратно. Но и оплакивать их она тоже не будет. Эта страшная война научила её ценить каждое счастливое мгновение, жить одним днём.

Матрёна обвела глазами всех, кто был рядом с ней, чтобы запомнить лицо каждого: потемневшее от возлияний морщинистое лицо деда Федота, на котором расплывалась глупая детская улыбка; благостный лик матери — та шевелила губами, будто читала молитву; скуластое лицо Вани — он очень вытянулся и стал похож на умершую сестру; остренькое личико Сёмочки — он уже почти догнал брата, но черты у него отцовские — хоть бы не стал таким же проходимцем, как тот; бледное личико Валюши — ей уже пять, но на вид можно дать три, такая она маленькая и худенькая; ангельский лик Анечки — она вытянулась и стала похожа на мальчика, жаль, что ей, как и всем детям, пришлось остричь волосы, какие же у неё были красивые кудри и как их любил Ханс...