Иногда она затевала разговор про свадьбу, но Владик только отшучивался.

— Как ты думаешь, где свадьбу лучше играть? Здесь, в слободе, или в Москве, — как бы невзначай спрашивала Настёна.

— Рано ещё об этом говорить, Настенька. До конца войны ещё далеко. Вот как только война закончится, так мы с тобой и поженимся. А то вдруг меня убьют, а ты вдовой останешься?

— Тебя теперь никто не убьёт. Ты такое пережил. Бог дважды подобные испытания не посылает. И ещё моя любовь будет тебя хранить.

— Твоя любовь меня всё это время хранит, — Владик притянул Настёну к себе. — Ты мой ангел-хранитель. Хотя в Бога я как коммунист не верю. Но, когда смотрю на тебя, думаю, что он, наверно, есть.

— В Москву-то возьмёшь меня с собой?

— Конечно, возьму.

Всё решилось внезапно: второго апреля Владик пришёл домой с бутылкой водки. Усадил Настёну за стол. Она аж растаяла от предвкушения того, что он ей сейчас скажет. И он сказал:

— Поездка в Москву отменяется, Настенька. Мне очень жаль. Меня прямиком отправляют на фронт. В боевую часть. Отбываю завтра утром. Давай выпьем за мою удачу!

Владик разлил водку по стопкам и поднял свою. У Настёны упало сердце.

— Давай, выпей водочки! Будет легче.

Владик опрокинул стопочку и налил себе ещё. Настёна выпила свою стопку. Но легче ей не стало.

— Ты говорила, что вроде купила мне чемодан.

— Купила, — ответила Настёна тусклым голосом.

— Не печалься, Настенька! Не расстраивай меня! Мне тоже тяжело с тобой расставаться. Доставай чемодан, помоги мне собраться.

Настёна достала большой кожаный чемодан с металлическими уголками.

— Какой красивый! — восхитился Владик. — Теперь как буду этот чемодан открывать, всегда буду тебя вспоминать!

Настёна вдруг горько зарыдала и бросилась плашмя на кровать. Пока она так убивалась, Владик аккуратно складывал свои вещи в чемодан. Это всё были подарки Настёны — либо купленные ею вещи, либо собственноручно сшитые или связанные.

— Что-нибудь из погребка достанешь мне в дорогу — варенье, там, соленья, грибочки сушёные? — осторожно спросил Владик.

— Сам возьми что хочешь! — крикнула ему сквозь рыдания Настёна.

Владик сходил в погреб и что-то оттуда принёс.

— Вот зря ты сердишься на меня, Настенька! Я человек подневольный. Получил приказ — должен его исполнять.

Настёна вдруг подумала, что он прав, а она ведёт себя как эгоистка. Она встала, поправила волосы и пошла к печи.

— Пирожков-то напечёшь мне в дорогу, Настенька?

— Напеку.

Они плотно поужинали. А потом майор всю ночь отрабатывал свой хлеб.

Утром за завтраком он не балагурил, как обычно, молчал и смотрел на неё долгим взглядом — как в тот, первый день.

— Посмотри на меня, Настенька! — неожиданно потребовал он.

Она подняла на него заплаканные глаза.

— Не могу я тебя больше обманывать. Не жди меня. Я женат. У меня в Москве жена и две дочки. Но тебя я любил по-настоящему. Может быть, никого так не любил, как тебя.

«Это не может быть правдой»! — кричало её раненое сердце. Но разум отвечал, что это горькая правда.

Майор встал из-за стола. Надел китель. Застегнул ремень.

— Попрощаемся?

Вместо истощённого раненого, каким он был полгода назад, перед ней стоял красавец в офицерской форме, видный, статный, косая сажень в плечах. И только синие глаза с поволокой были всё те же.

Настёна подошла к нему, и они трижды поцеловались.

— Прощай, Настенька!

— Прощай!

Он развернулся на каблуках и вышел из дома.

Когда Настёна не вышла на работу третий день подряд, председатель сельсовета Михаил Петрович послал к ней счетовода Василия Шевченко выяснить, что случилось.

В доме было не убрано. На столе стояли тарелки с остатками заветрившейся еды. А Настёна сидела, раскачиваясь на стуле, вышивала шёлковой нитью цветочки на фате и тянула заунывную песню. На появление Василия Настёна не отреагировала, на его вопросы не отвечала.

— Похоже, что тронулась умом, — вернувшись в сельсовет, доложил председателю Василий.

— А где её постоялец?

— Нет никакого постояльца. Я все комнаты обошёл. Она одна-одинешенька там сидит.

— Ладно, иди!

Василий ушёл, а Михаил Петрович какое-то время обдумывал случившееся, потом позвонил в госпиталь и узнал, что майор Афанасьев, расквартированный у Настёны Техниченко, вот уже три дня как убыл в Москву. Председатель вызвал служебный автомобиль, поехал к Настёне сам и застал её в том самом состоянии, которое ему только что описал Василий. Ничего не оставалось, как отправить несчастную деваху в психиатрическую лечебницу. Через полгода Настёну выписали, но она уже не была прежней. Начала сочинять заунывные песни и так никогда не вышла замуж.

Ты не стой против мене,

Не гляди-ка на мене.

Я бы рада не глядела —

Мои глазушки глядят.

Мои глазушки глядят,

Полюбить тебя хотят.

Полюбила девчоночка

Московского драгуна.

Московского драгуна

Да Ванюшу-молодца.

Взяла его за ручку,

Поставила у ворот.

Поставила у ворот,

Сама пошла на огород.

Сама пошла на огород

Чесноку, луку полоть.

В одну руку сорву луку,

А в другую чесноку.

Оглянулася назад —

Моего же драгуна,

Моего же драгуна

Метелица замела,

А мене же молоду

Заморозило в леду.

Пётр Повалихин вернулся с войны 15 июня 1945 года. Последние месяцы — после тяжёлого ранения в ногу — он служил в тыловых частях и с ними дошёл почти до Берлина. Но в штурме германской столицы участия не принимал, из-за чего ему было очень обидно. Ещё ему обидно было видеть, сколько добра вывезли из Германии офицеры. Конечно, рядовым тоже доставались кое-какие трофеи. И у Петра были припасены трофейный котелок, сдвоенный столовый прибор — ложка и вилка, зажигалка, бритвенный прибор «Золинген» и швейцарский перочинный нож. Для Матрёны и своей матери Екатерины Фёдоровны — у них в семье было принято называть и отца, и мать по имени-отчеству — Пётр привез несколько золотых безделушек. Одна из них — толстая плетёная цепочка, как бы завязанная в тугой узел, со змеиной головой на одном конце и тонким хвостом на другом, — особенно нравилась Петру. Он ещё не решил, кому из своих женщин её подарит, но склонялся к тому, чтобы оставить золотую змейку жене.

Было у Петра одно сомнение, которое он пока решил не пускать в свою голову и разрешить по возвращении домой: Екатерина Фёдоровна написала ему в госпиталь, что по слухам его жена во время оккупации нагуляла ребёнка от немца. Прочитав об этом, Пётр аж задохнулся от ярости. Но потом, успокоившись, обдумал ситуацию. Екатерина Фёдоровна Матрёну никогда не любила, как, впрочем, и других невесток, за время оккупации ни разу не проведала внуков, и весь её рассказ основывался на слухах. Матрёна ведь могла забеременеть и от него самого. Пётр был не очень умным человеком, но ему хватило рассудительности не пороть горячку.

И вот он стоит перед калиткой своего дома, не решаясь войти. День выдался пасмурный, накрапывает дождь, никого во дворе не видно. Дом, конечно, обветшал за годы войны, но целёхонек, ничего не разрушено, ничего не развалилось. Пётр со вздохом идёт к крыльцу.

Дверь распахнулась, в дверном проеме появилась мужская фигура в военной форме с вещмешком и шинельной скаткой на плече. Матрёна, которая накрывала на стол, и играющие на полу дети подняли головы и повернулись к вошедшему. Пётр мысленно пересчитал детей — их пятеро: двое повзрослевших племянников, две его подросшие дочки и один карапуз с волосами белыми, как сметана. Кто он: его родной сын или сын врага?