Андрейка рос на удивление смышлёным ребёнком. К четырём годам он самостоятельно научился читать и знал наизусть уйму детских стихов, в том числе тех, которые задавали его старшим братьям и сёстрам в школе. Книг в доме было много. К пяти годам Андрейка выучил таблицу умножения и осилил устный счёт.

— Андрейку пора отдавать в школу! — смеялась Аня. — Он все стихи знает за пятый класс.

— Таких маленьких, как он, в школу не берут, — Матрёна радовалась успехам сына.

— А ты поговори с директором, скажи, что Андрейка особенный и очень смышлёный, — не унималась Аня. — Ему же будет скучно учиться со своими сверстниками.

— Андрейка, ты пойдёшь в школу осенью? — спрашивала сынишку Матрёна.

— Пойду! — радостно отвечал тот.

По метрике Андрейке было шесть лет. «Может, и вправду, отдать его в первый класс? — думала Матрёна. — Жаль, что у него зрение плохое, но не таскать же ему тяжести с такими глазами! Пусть получает образование. Может, потом в университет поступит». И Матрёна решилась нанести визит директору местной школы Семёну Степановичу.

Семён Степанович не мог нарадоваться на то, как бегло Андрейка читает вслух, как выразительно декламирует «Бородино», как ловко складывает и вычитает числа в уме.

— Да его надо во второй класс брать, а не в первый! — воскликнул Семён Степанович, проэкзаменовав Андрейку.

— Он же писать не умеет, чертит печатные буквы, — напомнила директору Матрёна.

— Тогда возьмём тебя, Андрейка, в первый класс, — рассудил директор. — Потом перескочишь через класс, когда обучишься письму.

Так пятилетний Андрейка попал в первый класс.

Очень скоро слава о талантливом ребёнке разнеслась по школе. Учителя стали ставить его в пример Ване, которого из-за плохой учёбы дважды оставляли на второй год, поэтому он до сих пор сидел в седьмом классе.

— Посмотри на своего младшего брата — ему нет и семи лет, а он задачки щёлкает, как орешки, и стихов выучил больше, чем ты за все годы учёбы, — увещевал Ваню директор.

На школьные успехи Вани эти нотации не влияли, а вот младшего брата он возненавидел.

Как-то Ваня подговорил своих друзей — таких же великовозрастных второгодников, как и он сам, — и они стали дразнить Андрейку «немчиком». Это было очень обидное слово, уничижительное, фактически ругательство. Андрейка кинулся в драку:

— Я не немчик! — кричал он обидчикам. — Мой батя герой! У него есть медали и ранение!

Но Ваня и его друзья продолжали подначивать Андрейку.

— Дядя Петро вовсе не твой батя, твой батя — фашист поганый!

Растрёпанного, заплаканного Андрейку с расквашенным носом и разбитыми очками привели домой сёстры, которые и спасли его от расправы.

— Мама, это всё Ванька и его друзья! Это они придумали обзывать Андрейку немчиком и немчурой, — взволнованно рассказывала Аня, пока Матрёна вытирала Андрейке лицо. — А ещё они говорили, что у Андрейки другой отец — поганый фашист. Ты должна наказать Ваньку. Это всё он придумал, завидует, что Андрейку все хвалят, и друзей подговорил.

Матрёна, которая всегда относилась к племянникам, словно к родным детям, не могла поверить, что Ваня способен на такую подлость. Но сомнений не было: травлю организовал именно он. Это подтвердили и Валюша, и Сёма, и другие дети, которых расспросила Матрёна.

— Петро, что с ним делать?

— Выпороть! — предложил Пётр.

— Так сколько уже пороли — не помогает. Опять какую-нибудь новую подлость учинит.

— И то правда. Но выпороть Ваньку всё-таки надо. А после седьмого класса отправим его в ремесленное училище. Нечего дармоеда дома держать. Будет там на гособеспечении.

— Я не против, — подумав, согласилась Матрёна.

— Это всё отцовская дурная порода в нём проявляется, — продолжал Пётр. — Говорил же тебе, надо было в детский дом их сдать — и его, и Сёму.

— Но Сёма же не такой, как Ваня, он послушный, добрый, не драчливый, никогда не врёт.

— Сёма в твою сестру пошёл. А этот — в отца-прохиндея.

Вечером Пётр выпорол Ваньку ремнём — без злости, а исключительно для острастки. Тот не раскаялся, не извинился. После порки, вытирая злые слёзы, обозвал приёмных родителей матерными словами и убежал в камыши, где просидел до ночи. Эта история не имела продолжения: остальных участников травли отцы тоже выпороли, инцидент был исчерпан.

Глядя на Андрейку, Пётр порой думал: почему этот умненький и преданный ему ребёнок не его сын? Он мог бы по-отцовски гордиться им. Но полюбить ребёнка, рождённого от врага, у Петра никак не получалось. А тот всё ластился к нему, спешил рассказать об успехах, советовался по любому поводу и всеми возможными способами проявлял сыновнюю любовь. «Лучше бы он меня не любил, — думал Пётр. — Тогда я мог бы просто ненавидеть его. А от этой его любви душа выворачивается». Когда Петру становилось совсем невыносимо от этих мыслей, он уходил в запой.

После окончания седьмого класса племянника Ваню, как и задумал Пётр, отправили в ремесленное училище в Курск учиться на токаря. Семья Повалихиных облегчённо вздохнула, но ненадолго.

Однажды Петру пришло письмо из Мурманска. Отправителем значилась некая Мария Петровна Иволгина. Матрёна с удивлением вертела в руках конверт, подписанный аккуратным женским почерком, и никак не могла сообразить, кто такая эта Мария Петровна: родни в Мурманске ни у неё, ни у Петра не было. Первой мыслью было распечатать письмо. Однако мать всегда учила Матрёну не читать чужие письма. Матрёна положила конверт на стол и занялась своими делами, но в душе у неё зазвучала тревожная нотка.

Пётр пришёл с работы поздно, повалился на стул, не обратив внимания на письмо.

— Устал? — спросила его Матрёна.

— Как собака! — ответил муж. — Никаких сил уже нет работать! Встаёшь засветло, ложишься за полночь. Каторга, а не работа!

— Люди говорят, в других колхозах не легче, попыталась утешить его Матрёна. — Работать заставляют без продыху, да ещё и не платят ничего. В нашем колхозе хоть трудодни оплачивают. И кормят вас.

— Кормят они… — Пётр чувствовал сильное раздражение. — Тюремная баланда и то лучше будет!

— Ладно, успокойся! На вот, поешь!

Матрёна поставила на стол еду, села напротив мужа и стала смотреть, как он ест. Пётр сильно изменился в последнее время. И хотя большую часть времени он был по-прежнему хмур и часто недобро смотрел на окружающих, пить он стал меньше, Матрёну не материл и не поднимал на неё руку. Но в нём как будто что-то сломалось после всего произошедшего.

«Жизнь пообтесала, — говорила по этому поводу бабка Биджика. — Жизнь и не таких буянов, как Пётр, обтёсывала. Человеку в молодости кажется, что он сам хозяин своей судьбы, он гордится собой, гордится своим телом, своей силой, своей удачей, которую ему послал Господь. Но с годами человек начинает понимать, что он лишь травинка, которую несёт ветер, дорожная пыль. И ничего от него самого не зависит. Всё, что может человек — это выбрать достойную смерть. Поэтому смерть важнее жизни». Пережив близость смерти, Матрёна хорошо понимала, что имела в виду Биджика.

Когда Пётр поел, Матрёна пододвинула к нему конверт.

— Тебе письмо!

— Мне? — удивился Пётр.

— Тебе, тебе!

Пётр взял в руки конверт и долго рассматривал его, не распечатывая.

— Ну что ты оцепенел, открывай!

Матрёна начала убирать со стола посуду. Пётр оторвал край конверта и вытащил двойной тетрадный листок, сплошь исписанный мелким почерком. Матрёна ахнула от удивления:

— Это кто же тебе такое длинное письмо настрочил?

В конверте что-то ещё оставалось, Пётр встряхнул его, на стол выпали фотографии молодой белокурой женщины: на одной из них, слегка пожелтевшей, женщина была в гимнастёрке и пилотке, на другой — в красивом платье с воротничком, рукавами фонариком и юбкой косого кроя, волосы у неё были красиво уложены волнами, в ушах были клипсы, губы накрашены бантиком.