На подворье Повалихиных также располагался большой сарай с курятником, банька и отхожее место — всё чистое, аккуратное. За домом был яблоневый сад, несколько вишнёвых деревьев, многочисленные кусты малины, крыжовника и смородины — чёрной и красной, а также большой ухоженный огород, возделываемый трудами Матрёны и детей.

Немецкие офицеры заняли дом, но на улицу семью не выгнали, как это происходило в других случаях. Старший офицер, господин Эрхардт, разрешил Матрёне с оравой остаться в тёплых сенях: наступали холода. За это она должна была убирать дом и стирать для немцев.

Матрёна на ночь стелила в сенях матрасы и тряпки, которые не понадобились постояльцам. Теперь вся её семья спала на полу вповалку. Днём матрасы и одеяла складывали одно на другое, и на этом подобии ложа лежала Никитишна. Готовили и кипятили воду для чая на примусе, пока было, чем его заправлять, а потом на улице в котелке на костре из хвороста и щепок, которые собирали дети.

В первые же недели немцы перерезали всех кур на Матрёнином подворье и опустошили подвал, съев запасы солений и грибов, заготовленных на зиму. Они также разворошили сундук Никитишны, изодрали на портянки часть добротных домотканых льняных простыней, наволочек и рушников из Матрёниного приданого — с кружевными прошвами, вывязанными тончайшим стальным крючком с головкой в один миллиметр, и красивой вышивкой крестиком, над которыми Матрёна когда-то корпела долгими зимними вечерами. По местным обычаям у невесты в приданом должно было быть столько постельного белья, чтобы его хватило на двадцать лет. У Матрёны было хорошее приданое. И вот теперь немцы его безжалостно уничтожали.

В середине ноября Томаровка, как и вся Белгородчина, перешла на немецкое время: стрелки часов перевели на час назад. На улицах появились полицейские — «полицаи», среди них было много местных. Начались аресты не успевших эвакуироваться коммунистов.

Школы не работали. В одной из них немцы организовали госпиталь; здание другой школы было разрушено, в оставшейся его части разместили конюшню и полевую жандармерию. Ходили слухи, что именно в жандармерии пытают коммунистов.

Происходящее вводило Матрёну в состояние панического ужаса. Спасала рутина: надо было как-то кормить, мыть, утешать четверых детей и больную мать, а также вести домашнее хозяйство в непривычных условиях. И без того худенькая Матрёна стала ещё худее, даже губы у неё как будто стали тоньше — или она их так сжимала от напряжения, под глазами появились тёмные круги.

Труднее всего было добывать еду. С приходом немцев работы не стало. Матрёна еле-еле сводила концы с концами, чтобы прокормить свою ораву. Приходилось продавать вещи, которые представляли хоть какую-то ценность и которые удалось спрятать от незваных гостей, или менять эти вещи на еду.

Первыми были проданы родительские обручальные кольца и золотые серёжки Никитишны, которые отец подарил ей на свадьбу. За обручальное кольцо перекупщик дал шестьсот рублей, этих денег хватало на шесть буханок хлеба. Тридцать восемь золотых червонцев — неприкосновенный запас из приданого Никитишны, который родители Матрёны хранили на чёрный день, — был отдан на общее благо ещё в 1931 году, когда колхозные активисты собирали у слобожан золото на покупку за границей нового трактора. «Эх, как бы они сейчас пригодились!» — думала Матрёна, расставаясь с последними семейными реликвиями.

Иногда Матрёна наблюдала через приоткрытую в горницу дверь, как пылал огонь в печи, а немцы — голые молодые мускулистые — приводили себя в порядок, ни на кого не обращая внимания, и хохотали. Единственным, кто никогда не ходил по дому голым, был господин Эрхардт.

Пятнадцатого ноября на центральной площади Томаровки немцы соорудили виселицу. А на следующий день принудительно согнали на площадь местных жителей. Люди в ужасе ожидали, кого же будут казнить. Дул ледяной ноябрьский ветер, мела позёмка. Подъехал грузовик, его борт откинули. Первыми спрыгнули автоматчики. Они буквально выволокли из кузова двух мужчин в одних кальсонах, которые еле держались на ногах. По толпе прошёл гул: «Это же Попов и Панов! Коммунисты!»

Александр Петрович и Александр Фёдорович с трудом взошли на помост. Оба были босыми, на их телах виднелись страшные кровоподтёки, а на груди у обоих висели таблички с надписью «партизан». Когда обоим Александрам накинули петли, у Матрёны в глазах потемнело и она рухнула наземь. Кто-то поднял её, оттащил в сторону. Очнулась она от того, что соседка Настёна Техниченко — крупная незамужняя деваха за тридцать — била её по щекам. Рядом стоял господин Эрхардт.

— Уведите её быстрее! — скомандовал он Настёне.

Настёна подхватила Матрёну под руки и потащила в сторону дома. Уже находясь дома, Матрёна долго не могла найти себе места от увиденного. Ей хотелось то рвать на себе волосы, то убиться от бессилия. Матери она ничего рассказывать не стала — та и так была не в себе, детям — тем более. Но дети всё уже знали: слухи в слободе распространяются быстро.

— Тётя, ты была на казни? Как это, когда человека вешают? Петька Петренко сказал, что он ногами долго-долго сучит… — начал было Ваня.

— Замолчи! — закричала на него Матрёна. — Не смей так говорить! Никогда!

— Дочка, ты чего орёшь? — удивилась мать.

— Ты не поняла? Сегодня и вправду казнили двух коммунистов. Повесили на площади. Это очень страшно!

Матрёна металась по сеням.

— Я не знала, — перешла на шёпот мать. — И кого же казнили?

— Александра Петровича и Александра Фёдоровича из райкома партии, — так же шёпотом ответила ей Матрёна.

— Так райком же эвакуировался?

— Их оставили в подполье.

— Вот оно как, — мать замолчала.

— Повесили, значит, — продолжила она через некоторое время и вдруг заплакала, запричитала. — Горе-то какое! Горе-то какое!

— Мама, не надо! Тут дети! — попыталась остановить её Матрёна, но сама тоже расплакалась.

Следом за ней начали плакать дети.

Поздно вечером, когда детей уложили, Матрёна пошла к местной знахарке бабке Биджике попросить какой-нибудь успокоительный настой: на душе у неё было невыносимо тяжко и от этого она не могла сомкнуть глаз.

Биджика без расспросов впустила Матрёну в дом. Её жилище было настолько ветхим, что не привлекло немцев в качестве места для постоя, его местоположение не подходило и под блиндаж, поэтому дом не разломали.

У бабки уже был гость — дальний родственник Матрёны дед Федот. На столе перед ним стоял графин со смородиновой настойкой и нехитрая закуска: варёная картошка, солёные огурцы и мелко нарезанный репчатый лук, политые подсолнечным маслом.

Дед был уже прилично пьян и сидел за столом, раскачивая головой:

— Какие люди сгинули, какие люди!

Он запрокинул очередную стопку.

— Ты чего хотела? — спросила бабка Матрёну.

— Хотела успокоительного попросить, — зашептала Матрёна. — Плачу не переставая после этой ужасной казни, успокоиться не могу. Так жаль их — Александра Петровича и Александра Фёдоровича!.. Всё из рук валится. Хоть сама вешайся!

Матрёна всхлипнула.

— Садись за стол! — строго приказала бабка, налила настойку в стопку и придвинула её к Матрёне. — Вот тебе успокоительное.

— Я ж не пью! — попыталась отказаться Матрёна.

— Пей! — скомандовала Биджика. — Пей залпом! За души невинноубиенных рабов твоих, Александра и Александра, молимся, чтобы земля была им пухом. И чтобы попали они в рай в конечном итоге. Хотя коммунистам в раю не место. Но такой мученической смерти даже они не заслуживают.

Бабка перекрестилась.

— Опять ты за своё, старая! — попрекнул её дед. — Никак не можешь коммунистам революцию простить. Уж сколько лет прошло, а в тебе всё сидит эта контра.

— Ты зато первый коммунист на селе!

— И горжусь этим!

Дед запрокинул очередную стопку. Матрёна выдохнула и последовала его примеру. Настойка обожгла горло и горячо разлилась по телу — у бабки все настойки были очень крепкие, градусов под семьдесят.