— Имя придумала сыну? — спросила как-то мать Матрёну.

— Если мальчик родится, назову Андреем, в честь моего отца, — ответила Матрёна. — Для девочки у меня пока нет имени.

— Андрей — хорошее имя, православное. Но и для девочки надо придумать имя. А то как же — она родится, а имени нет.

— Время ещё есть.

— И то правда. А на какую фамилию запишешь ребёнка?

— Что значит, на какую?

— Отцом кого запишешь — Ханса или Петра?

Матрёна растерялась. Она совсем не задумывалась о том, какую фамилию даст ребёнку. Но ведь ему и вправду нужно будет выправить метрику. Его отец — Ханс Эрхардт, но замужем-то она за Петром Повалихиным! У Матрёны внезапно заболела голова:

— Не могу сейчас думать об этом, — она сжала виски ладонями.

— Придётся, — съехидничала мать. — Ты, как родишь, сразу ничего не предпринимай. Не спеши ребёнку документ оформлять. Посмотрим, какая власть установится. Если немцы останутся — запишешь на Ханса. Наташка Ширяева говорила, что оккупационные власти даже алименты платят на детей, если отец подтвердит, что дитё его.

— Как же он подтвердит, когда никто не знает, где он, — посетовала Матрёна.

— Подожди, ещё объявится твой Ханс, если немчура победит! А если наши победят, тогда запишешь дитя на Петра.

— Ну как же я запишу ребёнка на Петра, когда того уже два года как нет!

— Ох, наделала ты дел, дочка!

— Давай потом поговорим на эту тему. Мне надо сходить за водой.

— Ты никогда не хочешь обсуждать важные дела, уходишь от ответа, — обиделась мать.

По просёлочной дороге, ещё не подсохшей под робким апрельским солнцем, мчится штабная машина с открытым верхом. Дорога проходит средь полей. Между влажными, тяжёлыми комьями земли кое-где ещё поблёскивают водяные линзы. Шофёр за рулем насвистывает мелодию Lili Marleen. Сидящий рядом с ним темноволосый сероглазый офицер думает о чём-то своём, на лице его блуждает лёгкая улыбка.

Внезапно мир переворачивается, неведомая сила вырывает офицера из автомобильного кресла и ударяет оземь. Наступает гнетущая тишина. Офицер открывает глаза. Он лежит на земле. Пытается сесть — и не видит своих ног. Там, где они должны быть, по земле расползается тёмное пятно. Офицер беспомощно оглядывается и ищет глазами водителя — того нигде не видно. Только развороченная земля, ошмётки человеческой плоти и металла. «Мина! Или артиллерия» — думает офицер. К горлу подкатывает тошнота. Мужчина судорожно сглатывает и падет навзничь. Какое-то время он лежит с открытыми глазами. Потом его глаза закрываются. В голове у него звучит мелодия старого прусского марша:

Die Musketenkugel macht ein kleines Loch,

die Kanonenkugel ein weit grösseres noch;

die Kugeln sind alle von Eisen und Blei,

und manche Kugel geht manchem vorbei.

Пусть пули из мушкета лишь дырочку пробьют,

А пушечные ядра нас в клочья разнесут —

Нет мозга у железа, нет глаза у свинца,

Вернуться невредимым есть шанс у храбреца.

Его настигла предназначенная ему Kanonenkugel. Он знает, что с таким ранением прожить можно всего несколько минут, и пытается вспомнить лицо женщины. Но оно ускользает от него. Его губы беззвучно шепчут: «Марта». Он делает над собой последнее усилие и открывает глаза.

Та же дорога, только сухая, покрытая белёсой пылью. Солнце в зените освещает зеленеющие поля. На фоне слепящей синевы видны силуэты приближающейся всадницы и коня, которого она ведёт за поводья. Вот они уже совсем близко, уже рядом: всадница на сером в яблоках коне, который танцует под ней, и вороной, которого она держит за поводья. Всадница одета в белоснежную блузу с широкими присборенными рукавами, голубой корсет на шнуровке, широкую голубую юбку и белоснежный фартук, завязанный на левом боку. На голове у неё золотистая шляпка, украшенная белым мехом, из-под которой выбиваются светлые пряди. На ногах — гетры и украшенные золотой фурнитурой чёрные кожаные башмачки на толстой деревянной подошве.

«Марта», — снова беззвучно шепчет мужчина, любуясь всадницей и отмечая взглядом каждую деталь её Trachten. Она низко свешивается со своего коня и протягивает руку мужчине: «Ханс!» Ухватившись за её руку, он легко встаёт в полный рост. Всадница отдаёт ему поводья и выпрямляется. Он вскакивает в седло. Женщина разворачивает коня, натягивает поводья, так что серый в яблоках становится на дыбы, и стегает его. Конь срывается с места. Мужчина пришпоривает своего коня. Они мчатся к горизонту, разгоняясь всё сильнее — вот уже и копыта их коней не касаются земли, — в заоблачную обитель фон Риттенов.

А в это время в небольшой слободе, где теперь и пары тысяч дворов не наберётся, женщина на сносях несёт к дому полведра колодезной воды. Неожиданный спазм пронзает её тело, и она, охнув, приседает на землю. «Ханс!» — шепчет она, и слёзы градом катятся по её щекам.

Мать ковыляет к ней навстречу, пытается поднять:

— Ну же, дочка, держись за меня! Вставай!

— Мама, он звал меня! Он звал меня! С ним что-то случилось!

По ногам у женщины текут горячие струйки. Мать смотрит на её ноги и восклицает:

— Донечка, у тебя воды отошли! Ты рожаешь! Брось это ведро, идём скорее в дом!

Мальчик родился вечером 15 апреля. Родился легко, не причинив Матрёне большой боли, как это было при рождении дочек. Младенец был ладненький, светленький, с белёсыми бровками и ресничками, и ничего в нём не было от Ханса. Сколько ни вглядывалась Матрёна в его личико, никакого сходства между ним и его отцом найти не могла. Маленький Андрей унаследовал, скорее, черты деда Остапова.

Мать тоже это заметила:

— Смотри-ка, вылитый дед! Правильно, что ты его Андреем назвала. Продолжатель рода... — начала было она и тут же осеклась.

Женщины переглянулись.

Бабка Биджика, внимательно присмотревшись к младенцу, тоже заметила, как ребёнок похож на деда Остапова.

— Остаповская порода хорошая. Славный хлопчик вырастет!

— Аньк, беги к Настёне! Скажи, что у тебя братик родился, Андрей, — скомандовала Никитишна.

— Можно, мы с ней? — спросил Ваня.

— Можно!

Дети стайкой выбежали на улицу.

Пришла Настёна, принесла заранее приготовленное приданое для младенца: распашонки, чепчики, несколько фланелевых пелёнок.

— Где же ты такую красоту взяла? — восхитилась Матрёна, рассматривая отделанный яркой тесёмкой батистовый чепчик.

— Нашла в бабушкином сундуке немного батиста и фланель, — засмущалась Настёна.

— Сама, что ли, всё пошила?

— Да что там шить! Одна забава.

Младенца принарядили. Приданое у него, конечно, имелось, но это были вещички, которые когда-то носила Аня, а потом за ней донашивала Валя, — застиранные тряпочки. Обновки от Настёны пришлись как нельзя кстати.

Наряженный младенец зашёлся в плаче, и Матрёна приложила его к груди. Дети расположились рядом с ней на кровати. Матрёнина мать, Биджика и Настёна присели чуть поодаль на табуреты и с благостными лицами наблюдали за тем, как новорождённый сосёт материнскую грудь.

А лю-лю-лю-лю-лю-лю,

А бай-бай-бай-бай-бай-бай,

И приехал балабай.

У балабаечкю играть,

Унучика забавлять.

А лю-лю-лю-лю-лю-лю,

А бай-бай-бай-бай-бай-бай,

Живе барин на краю.

Он ни беден, ни богат,

Полна горенка ребят,

А лю-лю-лю-лю-лю-лю,

А ну-ну-ну-ну-ну-ну,

Полна горенка ребят.