Впереди, на западе, нет ни станции, ни провода, ни рельса.

Аргузин ведёт нас туда.

Канава ведёт на запад ещё двести шагов, потом вода кончается, камыш становится ниже колена, и впереди открывается поле, по которому при луне можно считать кочки. Станцию закрывает насыпь, однако рыжий отсвет над пакгаузом виден и отсюда, а свистки доносятся сразу с трёх сторон, точно японцы уже успели разделить ночь между собой.

Аргузин останавливает людей перед краем поля. Седых проходит вдоль канавы, касается ладонью каждого плеча и возвращается с числом, которое никому не нравится.

Двадцать семь.

— Черняева нет, — говорит Аргузин.

Двух охотников оставляли у угольного штабеля, чтобы они стреляли редко и из разных щелей. Один добрался до нас с пулей в руке, Черняев должен был идти следом, но канава за спиной пуста, если не считать воды, медленно стекающей с чьего-то сапога.

— Сколько прошло?

— Четыре минуты.

У маслобойни я велел ждать потерявшегося семь минут. Тогда число записали в приказ без спора, потому что всякий приказ хорош, пока не приходится оставлять по нему знакомого человека. Теперь в оставшихся трёх минутах помещаются Черняев, японский разъезд и поле без единого укрытия.

— Ждём, — говорю я.

Зимин смотрит на восточный край поля, где темнота время от времени сдвигается, хотя ветра нет.

— Они подойдут раньше.

— Возможно.

— Тогда зачем ждать?

— Приказ был мой.

Аргузин ничего не добавляет и отводит людей глубже в камыш. Стрелки ложатся у края, сапёры держат ранцы между коленями, чтобы железо не звенело, а начальник станции всё ещё сжимает медную табличку от северной стрелки, словно за неё с него спросят после войны.

Первая минута проходит за дыханием. Во вторую сапог вспоминает воду, набранную у станции, и начинает хлюпать при каждом движении. На третьей становится слышно, как Кудрин водит языком по сломанному зубу.

С востока бьют три винтовки. Пули идут высоко, срезают верхушки камыша, и Аргузин поднимает один палец, показывая, сколько осталось.

На поле появляется человек. Он выходит севернее трёх сосен, делает несколько шагов и падает, потом ползёт, прижимая локоть к боку и не выпуская из правой руки дощечку Шубина.

— Свои, — хрипит Грачёв, когда мы втягиваем его в канаву.

Под поясом гимнастёрка пропитана кровью, на сапоге налип уголь, а на дощечке появились новые зарубки. Четыре глубокие, семь коротких и кривое колесо, которое человек в здравом уме принял бы за детский рисунок, но у войны редко находится бумага получше.

— Шубин ушёл?

— На санитарном составе.

Грачёв кивает, будто получил всё, что ему причиталось, и протягивает дощечку Аргузину.

— После вас подошли четыре шаланды и два буксира. Выгрузили лошадей, передки, ящики. Конные ушли к станции, к каменному мосту и на западную дорогу.

Я разрезаю ткань вокруг раны. Пуля вошла сбоку, выхода нет, живот пока мягкий, и из трёх этих сведений обнадёживает одно, но Грачёв следит не за моими руками.

— Карту дайте.

Аргузин расстилает её на сухом берегу. Грачёв отмечает мост, две фанзы и дорогу, по которой обошёл пеших, палец у него дрожит и оставляет на бумаге кровь, зато линии выходят точными.

Север занят у моста, а вдоль железной дороги идут пешие. На запад ушли два разъезда, между ними пока остаётся проход к югу.

— Черняева видел? — спрашивает Аргузин.

— У угля. Потом пакгауз закрыл.

Семь минут заканчиваются, в тот же миг Аргузин сворачивает карту, и никто не смотрит назад, когда он приказывает выходить в поле.

Черняев знает место сбора и южную дорогу. Если выбрался, пойдёт за нами, а если не выбрался, возвращение его не поднимет. Я повторяю это про себя, пока передний человек ползёт между кочками, потом повторяю ещё раз, потому что с первого раза разумные слова обычно не помогают.

Почва после дождя держит плохо. Начальник станции падает на колено, телеграфист подхватывает его за локоть, а Грачёва ведут между двумя охотниками, пока левая нога не перестаёт слушаться. Зимин сажает его на раненую кобылу и затягивает стремя короче, чтобы сапог не волочился по земле.

За грядой карта снова ложится на землю. Восточнее высаживается армия Оку, к северу от нас стоит её передовой заслон, западные разъезды ищут железную дорогу. Выход остаётся один, и он ведёт к Цзиньчжоу, Талиенвану и Дальнему.

— Они пойдут туда же, — говорит Зимин.

Аргузин просит разложить, куда двинутся колонны после Пуландяна. Местность он знает лучше меня, но на этой карте его интересуют не дороги, а движения, которых ещё не было.

Ответ лежит на карте рядом с кровавым следом Грачёва. Цзиньчжоуский перешеек запирает Квантун, за ним стоят Порт-Артур и Дальний с его причалами, кранами, углём и железнодорожными мастерскими. Получив этот порт, японцы смогут выгружать осадные орудия прямо на готовую набережную, не получив, будут кормить две армии через мелководный берег, где каждая шаланда зависит от ветра, прилива и русского корабля, которому хватит смелости выйти в море.

В прежней жизни на позиции останутся четыре тысячи человек, пока дивизия будет стоять в тылу. Потом бросят орудия, оставят Дальний, японцы войдут туда без боя, получив вместе с городом то, что русские рабочие строили несколько лет.

Прежняя жизнь уже ошибается в деталях. На её карте «Петропавловск» лежит на дне, Макаров мёртв, «Енисей» погиб на собственной мине, а «Асама», «Касаги» и «Такасаго» прикрывают перевозки. Теперь Макаров жив, оба русских корабля на плаву, четырех японских нет, и на север по испорченной нами дороге не пройдёт ни один состав.

Я провожу пальцем по линии железной дороги у Пуландяна, хотя настоящего пути севернее станции больше нет.

— Думаю сначала Оку двинется к перешейку, — говорю я. — Часть сил повернёт на север, к Ляояну, однако без Дальнего осада ему обойдётся дороже. Наше донесение должно попасть в порт раньше его передовых частей.

— Значит, идём в Артур? — спрашивает начальник станции.

— В Дальний.

Аргузин складывает карту и прячет её под гимнастёрку.

— Южная дорога проходит под железнодорожной насыпью. До неё пять вёрст. Раненых ставим в середину, лошадей ведём в поводу. Кто отстанет, знает направление.

Грачёв смотрит на дощечку, которую я несу за пазухой.

— Глубокие зарубки не перепутайте. Это передки.

— Не перепутаю.

— Шубину покажете.

— Покажу.

Первую версту проходим без выстрела. Дважды слышим копыта и ложимся ниже гребня, пока разъезды проходят по дороге так близко, что один всадник кашляет, а другой ругает лошадь и бьёт её ремнём по шее. Голоса уходят к западу, мы поднимаемся, и никто не говорит о том, что на обратном пути они могут выбрать другую дорогу.

Перед рассветом местность сжимается в узкую долину. Железнодорожная насыпь перегораживает её с юга, под полотном темнеет каменный водосброс в человеческий рост, а справа от него склон упирается в слоистый выступ, за которым начинаются кусты южной стороны.

Аргузин посылает вперёд двух охотников. Первый возвращается и докладывает о следах пяти человек, прошедших к северу после дождя, обратных следов он не нашёл. Второй появляется на западном склоне, поднимает руку и падает между кустами.

Выстрел доходит позже.

Следующая пуля бьёт в камень перед Аргузиным, вся долина разом обнаруживает, сколько в ней мест, с которых удобно стрелять вниз.

— К склонам.

Японцы лежали над водосбросом. Переднего они пропустили, дождались, пока середина отряда втянется между откосами, и открыли огонь, когда отступать стало не легче, чем идти вперёд.

Зимин ведёт казаков на западный склон. Нечаев, Власов, Кудрин и Седых занимают камни у северного входа, Левберг оттаскивает сапёров к насыпи, а раненые остаются на дне, где пули с обоих склонов встречаются чаще, чем хотелось бы.

Стрелков почти не видно. Они меняют место после каждого выстрела, оставляя вместо себя пыль на камне, качнувшуюся ветку или лицо, которое успеваешь заметить, когда уже поздно поднимать винтовку.