— Подъём, ваше благородие.

Во дворе ждут Ендржеевский и Аргузин. Стрелки выходят по одному, проверяют ремни и выстраиваются без команды. Небо над горами ещё чёрное. На востоке лежит узкая серая полоса, но до рассвета больше часа.

Ендржеевский сверяет часы с Аргузиным.

— Без десяти три. После восточного поста разговаривать только по необходимости. Стужев, ваше место за Нечаевым. Аргузин идёт следом.

— Есть.

Ворота открывают после проверки пропуска. Часовой отступает, пропуская команду. За укреплениями начинается дорога, по которой ночью прошли телеги и которую два русских поста успели описать тремя разными способами.

За воротами Нечаев не ускоряет шага. Первые двести саженей он держится середины дороги, сбитой обозами до такой плотности, что сапог почти не вязнет, и даёт глазам привыкнуть к темноте. Потом поднимает руку и сворачивает к обочине. Стрелки растягиваются по одному, оставляя между собой несколько шагов, и вскоре от всей команды остаются только тяжёлое дыхание да редкий хруст ледяной корки под носками сапог. Ни ремень не скрипнет, ни кружка не ударится о котелок.

Наган оттягивает пояс вместе с кобурой. Перед выходом я дважды проверил застёжку, а запасные патроны поджал в кармане сложенным носовым платком, однако при широком шаге кобура всё равно касается пряжки. Стук получается таким слабым, что днём я не услышал бы его у собственного бедра, но сейчас он разносится по дороге чуть ли не дальше шагов. Приходится придерживать кобуру локтем и идти короче. Ходить совсем бесшумно две войны меня так и не научили, зато приучили раньше других замечать шум, который производишь сам.

Аргузин идёт следом. До восточного поста Ендржеевский не запрещал разговаривать, но разрешением никто не пользуется. Слова не помогут разглядеть канаву во мраке, зато человек, которому на этой дороге быть не положено, услышит голоса задолго до шагов.

Крепостные огни понемногу тонут за спиной. Дорога опускается между полями, проходит мимо двух китайских дворов и снова взбирается к каменной гряде. В первом дворе нас облаивает собака. Нечаев останавливает команду и ждёт, пока яростный лай не перейдёт в хриплое ворчание, после чего ведёт дальше. Другая собака срывается через полверсты, ещё до того, как мы показываемся у изгороди. Причём лает она не на дорогу, а в сторону полей, словно чужой запах всё ещё тянется там между бороздами.

Ендржеевский оборачивается к Аргузину. Тот достаёт часы, прикрывает ладонью циферблат и ничего не записывает.

Восьмой пост устроен в землянке у развилки. Часовой стоит перед входом, укрыв винтовку полой шинели от сырости. Он замечает Нечаева вовремя и окликает нас по уставу. Получив пароль, Ендржеевский велит поднять старшего поста и сменившегося часового.

Младший унтер выходит, на ходу застёгивая ремень. Следом появляется стрелок Карпов, который ночью слышал телеги. Он не выспался и смотрит так, будто уже подбирает оправдание, хотя Ендржеевский пока ни в чём его не обвиняет.

— С которого часа стояли?

— С полуночи до двух, ваше благородие.

— Телеги когда прошли?

— Без четверти два. Может, минутой раньше.

— Откуда знаете время?

— Перед сменой на часы глядел.

Ендржеевский протягивает руку. Карпов отдаёт недорогие карманные часы с потемневшей цепочкой и трещиной возле цифры семь. Аргузин сверяет их со своими.

— Отстают на четыре минуты.

— Значит, без одиннадцати два, — говорит Ендржеевский. — Сколько телег?

— Три наверняка. Четвёртая могла быть. Колёс не разобрал, лошади шли близко.

— Гружёные?

Карпов мнётся, с усилием возвращая в память звуки, на которые ночью не обратил внимания.

— Первая тяжёлая. На ямах ступица била. У второй что-то на кузове ходило, верёвка или цепь. Третья легче.

— В донесении этого нет.

— Не спросили, ваше благородие.

Ендржеевский не смотрит на младшего унтера. Тот и без взгляда понимает, кому предназначены слова.

— Людей слышали?

— Один кашлянул. Больше ничего.

— Погонщики обычно покрикивают.

— Эти не покрикивали.

— Собаки?

Карпов вытягивает руку вдоль дороги.

— Сначала у старика Вана. Потом дальше, у соляного двора. После него уже тихо стало.

— Первый лай до стука ступицы или после? — спрашиваю я.

Карпов закрывает глаза. Несколько мгновений его губы беззвучно шевелятся. Он не подыскивает удобный ответ, а заново проходит в памяти ту часть ночи, когда стоял один перед чёрным полем.

— До. Сперва собака залаяла, потом колесо ударило. У соляного двора наоборот. Сначала телеги, потом собака.

— Возле первого двора они ещё шли по дороге. Возле соляного уже начали сворачивать.

Аргузин отмечает на карте время и проводит короткую черту от дороги к полям.

— Если свернули все, — говорит он.

— Если все, — отвечаю я.

За землянкой нас ждёт переводчик Ян, прикомандированный из полицейского управления. Он пришёл сюда ещё вечером, чтобы штатского не пришлось вести через ворота вместе с командой. На нём потёртый китайский халат и русские сапоги, через плечо висит холщовая сумка. В сумке лежит короткий револьвер, который пристав велит брать за пределы города. Ян носит его разряженным и уверяет, что заряженное оружие заставляет переводчика передавать не слова, а собственные намерения.

Пока Ендржеевский проверяет журнал, Нечаев отводит стрелков к обочине. На размокшем краю дороги проступают колеи, за ночь прихваченные холодом. В самых глубоких местах поблёскивает тонкий лёд.

Аргузин приседает возле следа. Нечаев вынимает из ранца короткую складную линейку, измеряет ширину обода, затем переходит к соседней колее.

— Три телеги, — говорит он. — У одной левое колесо уже правого. Или обод меняли, или колесо поставили с другой повозки.

— Лошади? — спрашивает Аргузин.

— Не меньше шести. Одна кована на все ноги.

Я присматриваюсь к дороге. По восточной стороне выбоин колёса продавили грязь заметно глубже, а обратного следа от узкого обода нигде не видно.

— Шли с грузом. Назад этой дорогой не возвращались.

Нечаев проводит пальцем по затвердевшему краю отпечатка.

— Пока не возвращались. После них здесь прошли две деревенские подводы. Могли затереть.

Он не спорит ради старшинства и не старается осадить меня перед людьми. Просто добавляет то, чего нельзя исключить. В разведке такая привычка полезнее быстрого согласия.

К одиннадцатому посту подходим перед самым рассветом. Земля уже начинает отделяться от неба, но красок ещё нет, поэтому вся окрестность кажется вырезанной из одного холодного серого листа. Сменившийся часовой вызван заранее и сидит в землянке, положив винтовку на колени. Ночью он слышал собак, а между первым и вторым лаем коротко ударило железо о камень. Самих телег он не слышал и потому решил, что записывать нечего.

— Почему в журнал не внесли? — спрашивает Ендржеевский.

— Собаки здесь каждую ночь, ваше благородие.

— А железо?

— Решил, что ведро уронили.

— В поле?

Часовой опускает глаза.

— Не подумал.

— Теперь подумали. Покажите откуда.

Он выводит нас на насыпь и указывает в сторону сгоревшего двора. Днём отсюда видна крыша соляного склада, теперь же между постом и двором лежит тёмная полоса земли, ещё не успевшая обзавестись ни глубиной, ни расстоянием.

— Лай когда услышали? — спрашиваю я.

— Сначала один раз. Потом ещё. Второй ближе был.

— А железо?

— Между ними.

Если часовой не перепутал порядок звуков, до одиннадцатого поста телеги не дошли. У соляного двора они свернули с дороги, после чего по меньшей мере одна подвода двинулась через поля. На каменной гряде железо ударило о камень, а второй собачий лай встретил её уже возле пожарища.

Ендржеевский задаёт ещё несколько вопросов и возвращает часового старшему поста.

На развилке команда делится. Ендржеевский забирает Нечаева и шестерых стрелков, чтобы пройти по дороге к соляному двору и выйти к берегу. С Аргузиным остаются унтер Лапшин, шестеро стрелков, Ян и я.