На старую тропу после выстрелов возвращаться нечего. Мы спускаемся в соседнюю промоину, ползём по влажной глине и выходим к полосе камыша, за которой море шуршит по плоскому берегу и отступает, волоча за собой ракушки.

Передний огонь стоит на краю протоки.

За ним тянется ряд свежих отверстий, по которому видно, как колышек переставляли вслед за уходящей водой, каждый раз сохраняя направление. Дальше до самой темноты блестит берег, с которого отлив снял воду и оставил широкую полосу ила, прорезанную двумя тёмными руслами.

Яму под задний фонарь Нечаев находит у белого валуна. Если поставить жердь туда, огни встанут один над другим над правой протокой, самой широкой и самой тёмной.

Я ложусь у валуна и поднимаю бинокль.

Сперва в море нет ничего, кроме бликов, которые появляются и уходят вместе с волной. Потом один из них перестаёт уходить. Над ним проступает мачта, правее вторая, между ними наливается длинный чёрный корпус.

Ночь отдаёт горизонт по частям, зато с каждой минутой их делается больше.

Я пересчитываю ближний ряд дважды. Семь транспортов. За ними не меньше пяти. Дальше огни, число которых по одному пеленгу не берётся, между крупными корпусами ходят низкие тени. Иногда над водой коротко открывается закрытый фонарь, через несколько секунд ему отвечает другой.

Перед нами первый эшелон армии Оку.

В той войне к этому берегу подошёл собранный заранее транспортный флот, способный класть на песок дивизию за дивизией. Сейчас японцы отправили часть сил, не дожидаясь своего числа. Стоят ли остальные за горизонтом или ещё грузятся в корейских портах, из этого бинокля не разобрать.

Календарь над столом Семёнова встаёт перед глазами вместе с не зачёркнутыми числами. От памяти мне сегодня нужно одно, чтобы она не спорила с биноклем.

На втором листе я пишу только то, что видно. Семь транспортов в первом ряду. Не меньше пяти позади. Дальше отдельные огни. К берегу идут малые суда. Время, ветер и место наблюдения ставлю в конце.

— Кудрин, к кумирне. Встретите Седых, отдадите Аргузину оба листа вместе. На станции телеграфируют числа. Ни состава, ни командующего.

Кудрин прячет лист во внутренний карман, рядом с распоротым сукном.

— А створ?

— Останемся втроём. Главное вы уже сделали.

Он уходит той же промоиной, что и Седых.

У валуна нас теперь трое. Из-под повязки Нечаева всё ещё идёт кровь, Власов время от времени откашливает песок и сплёвывает его между камней.

Над ближним транспортом вырастает белое облако пара. Оно успевает разойтись до того, как до берега докатывается низкий гудок. В бинокль над бортом видны две склонённые стрелы, а между ними висит тёмное, медленно уходящее к воде.

Нечаев вытирает шею под бинтом.

— Фонарь гасить?

Я смотрю на передний огонь, потом на две протоки.

Левая упирается в твёрдый песок у речного устья. Правая через полверсты расползается по светлому илу, в котором вода уже распалась на отдельные лужи.

В отделении Левберг показывал, как поворот заднего фонаря на половину ладони уводит луч с карты. Здесь хватит нескольких саженей.

— Погасим, они проверят берег и поставят другой. Перенесём яму к северу.

— Насколько?

Я нахожу на дальнем краю отмели три камня, ложащиеся в косую линию, ползу вдоль склона, пока передний огонь не встаёт над серединой самой светлой полосы.

— Сюда. Жердь не забивать глубже второй зарубки. С моря задний должен встать над передним.

Власов роет штыком. Земля каменистая, лезвие дважды звякает о щебень, оба раза звук выходит громче свистков с берега. Я придерживаю фонарь полой шинели. Нечаев лежит лицом к южной тропе и держит винтовку на сгибе локтя.

Задний огонь поднимается над склоном.

Нам видно только тусклое пятно на заслонке. Я отползаю выше и проверяю линию дважды, передний каждый раз стоит над той же светлой полосой.

У ближнего транспорта спускают вторую шлюпку.

Первая делает круг под бортом и поворачивает к берегу. Её почти не разобрать, только временами над чёрной водой поднимаются белые лопасти. На носу стоит человек, он через каждые десять гребков опускает длинный шест, уходящий в воду до самых его рук.

До середины залива она идёт час.

За этот час небо над морем сереет от края. Бинт на щеке Нечаева твердеет и перестаёт темнеть. Власов трижды принимается кашлять и трижды зажимает себе рот ладонью. Полоса воды между протоками сужается ещё на три сажени, там, где она отступила, ил перестаёт блестеть и делается матовым.

Человек с шестом опускает его чаще. Потом он опускает его два раза подряд, шлюпка сбавляет ход.

Кормовой огонёк начинает рыскать вправо и влево, отыскивая створ.

Наши два фонаря встают для неё один над другим.

Белые лопасти поднимаются чаще. Шлюпка доворачивает и идёт к светлой полосе, где вода уже разошлась на отдельные лужи.

С воды доносится голос, задающий гребок. Он молодой и довольный, его слышно до самого валуна, потому что человек не считает нужным беречь горло.

Нечаев поворачивает голову ко мне и ничего не спрашивает.

Промерщик на носу шлюпки перехватывает шест по одной и той же метке, опускает отвесно, без плеска, а вынимая, доворачивает кисть, чтобы не залить колени сидящему сзади. Третий час подряд, каждый раз одинаково. А я третий час лежу за валуном, отлежав бедро до чужого онемения, и смотрю на него, потому что больше здесь смотреть не на что.

Шест уходит по рукоять. Промерщик переставляет его на два шага, опускает снова, и железный наконечник встаёт на половине.

Плечи у него замирают. Шест он не вынимает и глубже не доводит, держит руки там, где держал, наклонившись над бортом, точно прислушивается к тому, что там внизу.

Третий заброс не идёт вовсе. Тычется во что-то мягкое у самой поверхности, ведёт вбок. Я жду, что он поднимет шест над головой, как поднимают все, кого этому учили. Он оборачивается к корме и кричит, а вёсла ложатся плашмя прежде, чем до меня доходит, что это значит и что будет дальше.

Лодка идёт по инерции ещё несколько саженей, днище начинает шуршать. На банках дают задний ход вразнобой. Корму заносит, течение подхватывает подставленный борт и тащит лодку туда, куда мы вывели створ. Промерщик прыгает через планширь, уходит выше колен, хватается за борт обеими руками, пробует шагнуть. Нога выходит из голенища вместе с длинной чёрной лентой ила. Он минуту назад берёг чужие колени от брызг, стоит по бедро в жиже и держится за собственную лодку.

— Одну посадили, — говорит Нечаев

— Пока задержали.

— Задержали, — соглашается он, и на этом всё.

Отсюда, с валуна, видна вся наша ночная работа.

Створ ставят из двух огней. Передний низко у воды, задний выше и дальше от берега. Пока с лодки видишь один над другим, идёшь по линии, проложенной людьми, которые знают дно. Передний мы не тронули, потому что погашенный огонь заставит их лезть на берег и через час выставить свой, при часовом.

Мы перенесли задний. Двадцать минут работы и яма в четыре вершка глубиной.

Линия повернулась совсем чуть чуть. С воды этого не разглядеть, с воды всё как обещано, два огня один над другим, иди и не думай. Только указывает она теперь не в правую протоку, где под килем сажень с лишним даже в отлив, а на плоское, где в малую воду море распадается на лужи, а под коркой стоит ил по грудь.

Ни выстрела. Ни фунта пироксилина. Жестянка керосина, жердь, яма в четыре вершка.

Действует это ровно одну воду и один раз, когда утром найдут свежую землю под жердью и выставят свой створ, с часовым при каждой лампе.

Один прилив. Вот столько я и купил.

Вторая шлюпка идёт следом по тому же створу. После крика впереди гребцы перестают тянуть, восемь лопастей ложатся плашмя разом.

Первый промерщик находит ногой опору, вытягивает руку к берегу чёрной чертой над водой. Показывает сперва на передний огонь, потом выше, туда, где за нашей жестью горит задний.