— Воду брать можно, — переводит Ян. — Стучать нельзя. У дома сидят чужие.

— Сколько?

Днём он видел троих. Ночью пришёл четвёртый. У двоих под халатами короткие клинки. Еды они не покупают, еду им носят с берега.

Дом вдовы мы обходим с севера, выше по склону.

В одном окне светится щель шириной в палец. Во дворе пусто. У изгороди чернеет куча свежей земли, Кудрин находит рядом с ней две ямки от вынутых кольев, с краями, которые ещё не подсохли.

За домом дорога расходится на козьи тропы, обрывающиеся в промоинах. Мы идём поперёк склонов ещё два часа, оставляя справа холм, похожий даже в темноте на перевёрнутую миску. Песок набивается в сапоги, портянки сбиваются на пятках, впереди люди меняют друг друга без напоминания.

За увалом открывается залив, но море пока выдаёт себя лишь одним ровным шумом.

Нечаев уползает к гребню, возвращается через минуту и уводит нас правее, на старую тропу между камнями.

Передний фонарь уже стоит почти у воды.

Он закрыт жестью с трёх сторон, и к морю оставлена одна узкая щель, отчего с берега огонь виден тусклой красной точкой. Стоит сместиться на три шага вбок, и точка пропадает, хотя за краем продолжает дрожать пламя.

Второй сейчас несут вверх по склону.

Их трое, они поднимаются цепочкой. Передний держит бамбуковую жердь на плече, средний несёт закрытый фонарь на отлёте, задний идёт налегке и через каждые пять шагов оборачивается к морю. Четвёртого я замечаю позже всех, когда он на секунду закрывает собой звезду над камнем в стороне от тропы.

До тропы меньше двадцати шагов, поэтому уходить поздно. Камни под ногами сухие, любой сдвинутый щебень покатится вниз и скажет им всё раньше, чем мы отползём.

Я трогаю плечо Нечаева и показываю на переднего. Власову оставляю замыкающего. Кудрин ложится у промоины, через которую четвёртый должен выйти на тропу. Седых с Яном остаются за гребнем и держат дорогу назад.

Брать всех разом мы не будем. У троих заняты руки, а четвёртый идёт в стороне именно затем, чтобы смотреть по сторонам, если он пройдёт, остальные окажутся между нами и водой.

Шаги приближаются.

Под их подошвами хрустит мелкий ракушечник, хруст этот ложится в такт, а между шагами слышно, как задний трёт ладонь о ладонь. От фонаря тянет горячим маслом, от людей табаком и мокрой шерстью.

Передний говорит вполголоса, ему отвечают снизу. В двух коротких фразах я не узнаю ни одного слова из тех сорока, которые когда-то знал в японском плену.

Четвёртый останавливается напротив Кудрина.

Он стоит и смотрит в темноту три секунды, четыре, пять. Потом наклоняется, чтобы разглядеть получше, но его рука уходит под полу халата.

— Брось, — говорю я.

Договорить я не успеваю.

Нечаев поднимается из-за камня и бьёт переднего прикладом под ухо, коротко, без замаха. Жердь падает, колени человека подламываются внутрь, лицо его встречается с камнем раньше ладоней.

Кудрин прыгает на бокового, но тот вытаскивает клинок и ведёт им снизу вверх. Лезвие вспарывает кожу патронной сумки, со скрежетом входит в обойму, соскальзывает по латунной гильзе и распарывает гимнастёрку от ремня до левого кармана. Оба валятся в промоину.

Человек с фонарём выпускает ручку. Жестяной корпус ударяется о камень, заслонка выскакивает из паза, стекло выдерживает, но поперёк тропы ложится узкая полоса света.

Замыкающий успевает достать револьвер. Власов наваливается ему на руку, поэтому выстрел уходит в землю между их коленями, ударив обоим в лицо горячим песком.

Над Кудриным поднимается боковой. Он прижимает его коленом и заносит клинок второй раз.

Между нами восемь шагов, на этих восьми шагах мушка нагана превращается из мушки в чёрную щербину, которая не желает стоять на освещённой куртке. Я веду её выше, теряю, веду ниже, ловлю на секунду и жму.

Первая пуля входит ниже рёбер. Человек складывается над Кудриным, но клинка не выпускает и продолжает вести руку вниз, коротко, толчками, помогая себе плечом.

Я стреляю ещё раз.

Голова дёргается вбок, под ухом растёт тёмное, на щёку и воротник Кудрина летит тёплое.

Тело придавливает его к земле. Он упирается локтями и съезжает, потому что ладони скользят по чужой куртке. Я хватаю обмякшего за пояс и тяну на себя. Под тканью что-то хрустит, голова запрокидывается, открытый рот набирает песок.

У фонаря Нечаев сходится со средним.

Тот успел освободить руки и бьёт ножом коротко, без размаха, как бьют в тесноте. Лезвие проходит по щеке унтера, снимая кожу от скулы к уху. Нечаев принимает следующую руку на винтовку и толкает его к камню. Человек ударяется спиной, роняет нож, пинает Нечаева в колено и, перевалившись через край тропы, уходит вниз.

— Не гнаться! — шиплю я.

Власов с замыкающим катаются по тропе, оставив револьвер в стороне. Японец держит его за горло обеими руками. Власов пробует ударить лбом, промахивается и кусает его в основание большого пальца. Хватка ослабевает на мгновение, этого хватает, чтобы Нечаев опустил приклад ему на запястье.

Кость ломается со звуком тонкой сухой рейки, японец тоненько кричит.

Крик обрывается, когда Нечаев вдавливает ему лицо в камень и кладёт приклад между лопаток. Власов вытягивает из-под него ногу, садится сверху и заводит здоровую руку за спину.

Снизу кричит беглец. Он кричит трижды, каждый раз дальше, а со стороны моря ему отвечает свисток.

— Уходим с тропы. Фонарь и жердь взять. Кудрин, цел?

Кудрин проводит ладонью по распоротой гимнастёрке. Кожа под ней не тронута, только под нижними рёбрами наливается вмятина от вдавленной сумки. Чужая кровь на подбородке уже дошла до пальцев.

Он откидывает клапан, вынимает обойму и разглядывает её на свет упавшего фонаря. На одной гильзе косая царапина. У второй смят край, в паз она больше не идёт.

Он выбрасывает оба патрона, возвращает укороченную обойму в сумку и застёгивает клапан.

— Цел. Его с меня только не отмыть.

— До воды доживём, попробуешь.

Передний лежит у камня с вывернутой шеей. Тот, в кого я стрелял, ещё делает редкие вдохи, но кровь заполняет ему рот быстрее воздуха, поэтому мы не ждём последнего вздоха. Мы снимаем с обоих поясные сумки, забираем целый фонарь, жердь, револьвер и оттаскиваем пленного за гребень.

Нечаев держит у щеки перевязочную подушечку, марля темнеет по краю. Седых бинтует ему голову, проводя ткань под подбородком, отчего белая полоса у уха набухает и тоже темнеет.

— На татарина стал похож, — говорит Власов, разглядывая его.

— Доживёшь до утра, налюбуешься.

В сумках Ян находит свечи, сухие фитили, спички, запасную жестяную заслонку, моток тонкого шнура, компас и карманные часы. Бумаг нет.

На внутренней стороне крышки часов выцарапаны две цифры, разделённые чертой. Я переписываю их в полевую книжку в том виде, в каком они стоят, ничего к ним не приписываю.

Пленный не отвечает ни на один вопрос, но следит за руками Яна, сидит ровно. Запястье опухает на глазах, я приматываю к предплечью деревянные ножны. Власов обводит верёвку вокруг туловища, притягивая локти к бокам.

Тащить его к морю нельзя. Оставлять рядом с теми двумя на тропе еще хуже.

Я вырываю из книжки лист и пишу на колене, что четверо ставили два направленных фонаря на северном участке Янтоува. Один не подаёт признаков жизни, второй тяжело ранен двумя пулями, третий взят, четвёртый ушёл к берегу, с берега ему ответили свистком. Время ставлю по своим часам и по часам пленного. Разница между ними три минуты, её я тоже вписываю.

— Седых, ведёте его к кумирне. Ян с вами. Аргузина нет, оставляете записку под западным камнем и идёте к маслобойне. Оттуда пленного на станцию, там телеграфировать без добавлений.

Седых смотрит в сторону моря, где опять свистят.

— А вы?

— У нас целый фонарь и незаконченный створ. Посмотрим, для кого его ставили.

Он не спорит. Сразу поднимает пленного за пояс, тот после первого неверного шага выравнивается, Ян придерживает его под здоровый локоть. Через минуту все трое пропадают между камнями.