Около одиннадцати «Енисей» переходит к северной линии. До острова меньше мили, ветер дует вдоль берега, набирая силу. Волин дважды велит старшине увеличить расстояние, хотя между нами и транспортом лежит чистая вода. На кальке она чистая. Под катером восемьдесят саженей глубины, которых я не вижу, а невидимая мина пугает сильнее той, что торчит на поверхности.

К полудню кормовые скаты «Енисея» пустеют. Матросы убирают крепления, офицер на мостике смотрит назад в бинокль. Транспорт проходит ещё несколько кабельтовых, после чего на юте начинается движение. Люди бегут к правому борту, один показывает рукой в воду.

Я замечаю мину только на гребне волны. Чёрная полусфера поднимается, блестит мокрым боком, затем пропадает. Через несколько секунд появляется снова уже дальше, будто море на короткое время открывает глаз.

Когда на «Енисее» снимают чехол с кормового орудия, Волин опускает бинокль.

— Сигнал на транспорт. Портовый катер готов принять положение мины и уничтожить её после выхода корабля из заграждения.

Сигнальщик лезет к фалам. Ветер вырывает полотнища из рук, флаги захлёстываются вокруг троса. Он распутывает их зубами, поднимает сочетание снова. На «Енисее» отвечают не сразу. Когда под кормовым мостиком наконец появляется ответный флаг, Волин читает его через бинокль.

— «Вижу». Больше ничего.

Транспорт сбавляет ход. На ют выносят винтовки, первый выстрел уходит коротко, второй поднимает брызгу за миной. Затем вступает сорокасемимиллиметровое орудие. Звук доходит до нас позже всплеска, плоский, почти без эха. Мина исчезает между волнами, появляется снова.

«Енисей» начинает подаваться кормой к ней.

Я обеими руками держусь за мокрый поручень. Здесь заканчивается всё, что удалось подготовить. Катер находится рядом, схема лежит у Волина, предложение передано. Командовать чужим кораблём он не может, я не могу командовать даже нашим.

— Они входят между линиями? — спрашиваю я.

— Пока нет.

Волин отвечает, не отрываясь от компаса. Старшина удерживает катер носом к волне, машина работает с перебоями. Каждый раз, когда нас поднимает, транспорт смещается относительно далёкой горы Самсон. Сначала я решаю, что движемся мы. Волин достаёт циркуль, отмечает положение на кальке, ждёт следующего подъёма.

— Насколько?

Он не отвечает. Ещё один пеленг, карандашная точка ложится левее первой. Между ними меньше ногтя, на воде это сотни шагов.

Орудие стреляет снова. Корму «Енисея» заволакивает дымом, ветер прижимает его к самой палубе. Когда дым срывает, транспорт оказывается ближе к берегу.

— Сигнал, — говорит Волин. — «Ваш пеленг изменяется. Вас сносит к первой линии». Передать числа.

Я записываю два пеленга и время первого предупреждения. Флаги уходят вверх. С «Енисея» отвечают «понял», однако стрельба не прекращается. Ответ тоже появляется в журнале. На мостике мелькают люди, один перебегает с кормы к компасной площадке. Наверное, Хрущов проверяет пеленг. Отсюда нельзя разглядеть лица. Власьев должен сейчас говорить Степанову то же самое, что говорил в другой жизни, но на этот раз за его спиной виден дым нашего катера. Безопасный выход не приходится воображать.

Транспорт даёт ещё один выстрел. Мина остаётся на месте, корма продолжает приближаться к невидимой черте.

— Ещё раз, — говорю я.

Волин резко поворачивается.

— Что именно прикажете, господин подпоручик?

Слова рассчитаны так, чтобы их услышала вся команда. Старшина не смотрит в нашу сторону, сигнальщик держит руки на фалах.

Я разжимаю пальцы на поручне.

— Ничего. Вы видите схему.

Волин ещё секунду ждёт, потом сам берёт бинокль.

На «Енисее» кормовое орудие замолкает. Матросы с винтовками остаются у борта, но больше не стреляют. Над мостиком поднимается новый сигнал. Волин читает его вслух.

— «Огня не открывать. Выхожу за линию. Мину обозначить».

Вода за кормой белеет. Сначала транспорт почти не движется, только разворачивает нос, подставляя ветру высокий борт. Его сносит ещё несколько секунд, слишком долго для людей, которые знают, что лежит под килем. Затем винты цепляются за воду, «Енисей» набирает ход, проходит вдоль края заграждения и выходит к чистому проходу.

Никакого взрыва не происходит.

Волин складывает кальку, хотя последнюю точку ещё можно было бы проверить. Сгиб не сходится, бумагу приходится расправить и сложить заново. На пальцах остаются синие следы копировальной краски.

— К мине не подходим, — приказывает он старшине. — Держимся снаружи, снимаем положение по двум створам. Когда утихнет, вернёмся.

«Енисей» проходит мимо нас на расстоянии нескольких кабельтовых; с мостика опускают флаг, на который отвечает Волин. Пока на палубе убирают кормовое орудие и волокут к погребу ящик со снарядами, матрос в белом фартуке удерживает у камбузной трубы огромный бак, прижимая локтем прыгающую от качки крышку и ругаясь в сторону моря.

Я смотрю именно на него, пока транспорт не отходит к чистой воде. Сегодня этому человеку придётся оттирать с палубы расплескавшийся суп. Никакой другой беды с ним не случилось, хотя ещё утром я помнил его одним из тех, кого к вечеру станут искать у китайского берега.

Когда корма скрывается за дымом, я всё ещё стискиваю поручень обеими руками. Разжимаю пальцы, но они слушаются сразу. В последние годы после подобного перенапряжения их сводило бы до вечера, теперь на мокром металле остаются лишь десять быстро остывающих следов.

После трёх ветер слабеет, поэтому Волин, дождавшись, пока на волнах перестанут рваться белые гребни, ведёт катер к записанным створам. На втором катере с «Енисея» приходит старший комендор, однако ближе ста саженей никто не подходит. Уложив винтовку на планширь, стрелок долго ловит чёрный бок между волнами, первые две пули поднимают брызги, зато третья ударяет в корпус.

Мину вышвыривает из воды, а следом на ее месте встаёт короткий грязный столб, чей удар проходит под днищем и отзывается в подошвах. Пока с навеса сыплется угольная пыль, старшина крестится, не выпуская руля.

К четырём часам сигнальная вышка принимает последние пеленги, дежурный переносит их на береговую кальку, прикалывает поверх утренней схемы, обводит свободный проход красным карандашом. На листе остаются россыпь цифр, три подписи и косая линия сноса, но нет ни утонувшего транспорта, ни людей в воде. Для нашего штаба день закончился удачной постановкой и уничтоженной миной.

До возвращения «Енисея» в Дальний Степанов вызывает нас в штурманскую и принимает, не снимая бушлата. Перед ним лежат мокрый журнал, проколотая циркулем карта и гильза от кормового орудия, возле переборки стоит Власьев, а Хрущов держит наш лист с пеленгами.

— Кто придумал прислать портовый катер? — спрашивает Степанов. — С какой целью?

— Катер проверял передачу окончательной схемы в Дальний, Владимир Александрович, — отвечает Волин. — Заодно снял внешний пеленг всплывшей мины.

— С комендором, сигнальщиком и сухопутным подпоручиком.

— Комендор состоит в портовой команде. Подпоручик числился пока только писцом.

Степанов переводит взгляд на мою книжку. Обложка разбухла от брызг, нижний угол почернел от машинного масла.

— Хорошо писал?

— Его вырвало в восемь двадцать семь, — говорит Волин. — Остальное записал разборчиво.

Власьев опускает лицо, пряча улыбку, Степанов остаётся неподвижен.

— Ваш второй сигнал совпал с расчётом Хрущова. Первый вы подали преждевременно. Способ уничтожения мины на моём корабле определяю я.

— Так точно, — щелкает каблуками Волин.

— В следующий раз держитесь дальше от закрытой линии, — настаивает капитан.

— Если получу свежую схему заранее, удержусь легко, — серьезно отвечает Волин.

Хрущов кладёт рядом собственный лист, точки которого почти накрывают отметки Волина, после чего Степанов прижимает оба листа ладонью.

— Мичман Власьев предложил прекратить огонь. Хрущов подтвердил снос, внешний катер дал второй пеленг. Я отменил прежний приказ, потому что продолжать стрельбу стало опаснее, чем оставить мину до ослабления ветра. В донесение попадёт именно это.