Дитрих забирает график, у двери оглядывается на толстую черновую папку.

— Или, как встречаете собственную ошибку. Она мне даже интереснее.

У карты в памяти снова начинается ночь, когда пять старых пароходов идут к проходу под прикрытием миноносцев и на бумаге из прошлого почти одновременно укладываются в несколько строк. Настоящее море уже отказалось повторить гибель «Енисея», теперь ничего не должно ни мне, ни запечатанному листу.

Если японцы изменили день, мы промёрзнем до утра, если изменили направление, то наши посты посмотрят не туда. Если после неудачи у Дальнего кто-то в их штабе пересмотрел замысел, в ларце Мансурова останется точное описание события, которого уже не случилось.

На «Ретвизан» мы поднимаемся в половине одиннадцатого вечера по мосткам, протянутым от берега к борту возле чернеющей рабочей баржи. Броненосец сидит носом в грунте, палуба едва заметно уходит под ноги, и Дитрих, ступив на неё, оглядывает башни, трубы и лес вокруг кессона, пряча руки глубже в рукава шинели.

В предписании Мансурова нет ни слова о нападении, а содержание запечатанного конверта помню только я. Поэтому для Волина эта ночь остаётся последней проверкой по графику, тогда как Щенснович ждёт очередной неисправности, а не японских судов.

— Если ничего не произойдёт, запишу, что вы заставили ротмистра десять часов мёрзнуть на повреждённом корабле, — шутит капитан про Дитриха.

— Запишите, что он пришёл добровольно, — поправляет его Дитрих.

— В эту часть начальство уж точно не поверит.

Волин встречает нас у трапа в старом бушлате, по которому от фуражки до воротника тянется блестящая полоса мороси. Он уже проверил связь с Золотой горой, собрал расписки прожекторных постов и принёс свежий журнал огней.

На доске у трапа белеют четыре строки, две рабочие шлюпки перечёркнуты, баржа стоит у левого борта, а катер № 7 ушёл к внешней стороне кессона в десять сорок.

Щенснович принимает нас на нижнем мостике, читая предписание один раз, а подпись Мансурова дважды. На обороте отдельной строкой указано, что Дитрих присутствует при проверке режима связи, но в оборону корабля не вмешивается.

— За оборону корабля отвечаю я. Подпоручик может смотреть и писать. Команд на борту он не отдаёт.

— Он не отдаёт их даже на берегу, — отвечает Волин. — Только задаёт вопросы, после которых приходится всё переделывать.

Капитан возвращает бумагу Волину, не складывая.

— Сегодня вопросы будут?

— Один. Если пост увидит огонь без позывного, кто решит, что это не наш катер?

Щенснович кивает на доску.

— Вахтенный офицер. Потом я.

— Сколько времени?

— Если ваш порядок годится, увидим по часам. Если не годится, узнаем по последствиям, — хладнокровен капитан.

Когда в одиннадцать катер № 7 возвращается к борту, его строку на доске перечёркивают, а в журнале появляется подпись вахтенного. Старший механик докладывает, что паровая трубка пропускает и до утра судно не выйдет, поэтому кочегар гасит форсунку, хотя над трубой ещё несколько минут висит редкий пар.

После полуночи рабочие уходят с кессона, и на барже гаснет последняя лампа, пока ветер трогает такелаж, а вода редкими тяжёлыми ударами бьётся о стальные листы. Примерно в двадцати саженях перед правым бортом покачивается бон из связанных тросом брёвен с закреплённой за ними противоторпедной сетью, причём проход для дежурных катеров пока остаётся открытым. Низкие тучи растирают береговые огни в жёлтые пятна, за которыми уже нет ни моря, ни горизонта, а тянется одна мокрая темнота.

Первая тревога приходит в двенадцать сорок семь.

Пост на Тигровом хвосте замечает у берега одиночный белый огонь, который медленно движется к проходу и не отвечает на первый запрос. Телефонист записывает время, Волин требует второй пеленг, через три минуты огонь видят с «Ретвизана», а ещё через две он даёт портовый позывной.

Прожектор находит низкую рабочую шлюпку, на корме которой сидят шестеро плотников, укрывшись одним брезентом. Буксир, тянувший их от внешнего плота, порвал конец, поэтому люди гребли к берегу и не могли отвечать, пока не освободили сигнальную лампу из-под мокрой парусины.

Расчёты успевают занять места, орудийные порты открываются, элеватор подаёт первый снаряд, а дежурный горнист держит инструмент у губ, однако Щенснович тревогу не объявляет. Дождавшись, пока шлюпка уткнётся в мостки, он вызывает к себе портового смотрителя.

— Почему её нет на доске?

— Она при барже числится, ваше высокоблагородие.

— На барже никого не осталось.

— Плотники задержались на внешнем плоту.

— Значит, числиться должны там, где могут утонуть или попасть под наш огонь.

Смотритель обещает переписать журнал. Щенснович велит сначала привести к нему старшего из плотников, потом уже брать перо.

Люди расходятся по постам, причём один комендор обещает вписать плотникам второе весло в боевую награду, а другой ругается, застёгивая воротник на неверную пуговицу. Смех прокатывается по каземату и гаснет вместе с шипением открытого клапана, так что через четверть часа у орудий остаются только дежурные расчёты.

Я отхожу от поручня, но вниз не спускаюсь, потому что шлюпка уже у мостков, фамилии плотников переписаны, сигнальная лампа погашена, а сердце бьётся ровно. Только слух продолжает делить темноту на стук дерева, плеск и далёкую машину.

Дитрих поднимает с палубы мою кружку, переставляет дальше от прохода.

— Если бы вы сейчас закричали про японское нападение, — говорит он, — к следующему огню вас заперли бы в каюте.

— Поэтому я ничего не сказал.

— Или потому, что не знали.

— Для корабля разницы нет.

Он пристально смотрит на меня поверх кружки.

— Наконец-то полезная мысль.

К часу ночи броненосец снова затихает, с кессона тянет мокрым деревом, из каземата поднимается запах масла и тёплого металла, а под сапогами стынет палубная сталь. Волин приносит чай, которого я не пью, пока часовая стрелка ползёт слишком медленно, а затем вдруг оказывается дальше, чем должна.

В две тридцать семь телефонист получает с северо-восточного поста сообщение о белёсом низком силуэте, который движется к западу, временами пропадает в провалах между волнами, не показывает огней и не отвечает на запрос.

Вахтенный офицер читает ленту, сверяется с доской и смотрит на тёмную баржу. Плотники уже доказали, что портовые записи запаздывают за шлюпками.

— Возможно, рабочая шлюпка. Смотритель мог не успеть записать.

Волин кладёт рядом журнал, прежде чем карандаш касается графы.

— После полуночи ни одного выхода с баржи не заявлено.

— Мог. Поэтому проверяем не предположение, а все суда у борта.

Я сверяю доску с журналом, затем выхожу на открытое крыло мостика. Под левым бортом темнеет короткая труба катера № 7, на ней белеет свежая тряпка поверх пропускающего соединения. Чуть дальше у мостков покачивается шлюпка плотников, баржа возле кессона стоит без огней и людей.

— Все объявленные суда у борта, — докладываю я. — Выхода с баржи нет ни на доске, ни в журнале. Замеченный корпус следует считать неопознанным.

Щенснович выходит на крыло, проверяет сам и через несколько секунд возвращается.

— В журнале писать «неопознанное судно». Второму посту подтвердить направление. Прожектор пока не давать.

Пока телефонист крутит ручку, повторяет вызов, меняет аппарат и стучит рычагом, в трубке только трещит, а стрелка переползает на следующее минутное деление.

— Ракету, — приказывает Щенснович.

Над «Ретвизаном» взлетает и раскрывается над водой белая ракета, ей отвечает южный пост, а запасной сигнал, над которым неделю смеялись как над возвращением к Крымской войне, за несколько секунд перескакивает через мёртвый провод.

В две тридцать девять приходит подтверждение, что второй пост видит тот же низкий корпус, чей курс ведёт к проходу и чья скорость растёт, хотя позывного по-прежнему нет.