Песок на несколько секунд скрывает свежие строки, но, когда Дитрих стряхивает его в лоток, обе остаются на месте.

— Книжку, — говорит он, протягивая ладонь.

Я кладу в неё ночные записи, Дитрих запирает их вместе с конвертом, а на столе остаётся копия приказа, где строку о прибытии Макарова наполовину закрывает заведённое на меня дело.

Макаров сходит с поезда живым, опираясь на поручень левой рукой и придерживая правой сбившийся воротник.

Я смотрю на него из-за плеча Дитриха и никак не могу совместить этого усталого, продрогшего с дороги человека с фотографией, которую помнил больше сорока лет.

На фотографии адмирал не щурился от паровозного дыма, не искал ногой обледеневшую ступеньку и не морщился, когда ветер забирался под распахнутую шинель. Там оставалось лицо погибшего, потому что я всякий раз смотрел на снимок, уже зная, чем закончится его короткая весна в Порт-Артуре. Сейчас Макаров спускается на платформу двадцать четвёртого февраля, около половины восьмого утра, а в той войне, которую я помню, между его сапогом на ковровой дорожке и японской миной лежало чуть больше месяца.

Дитрих чувствует, как я подаюсь вперёд, тут же безошибочно наступает мне на носок.

— Начальник штаба велел держать составителя сводки поблизости на случай вопросов, — произносит он, не поворачивая головы. — Поблизости не означает перед лицом командующего. Если вас спросят, ответите. Если не спросят, сегодня вы полностью немой.

Сводку несёт Волин, зажав полевую сумку под локтем. В ней лежит донесение «Ретвизана», выписки из журналов береговых постов и перечень мер, принятых до ночной атаки, но записки с датой и пятью японскими пароходами там нет. Заверенную копию Мансуров запер отдельно, решив, что адмиралу сперва следует показать работу, которой можно распоряжаться, а уже потом причину, по которой эту работу начали.

Впереди встречающих стоят Старк, Молас и Иессен, рядом подполковник Вершинин держит приготовленную речь и короб с образом Николая Чудотворца. Представители города переминаются в снегу, оркестранты по одному отогревают мундштуки дыханием, а за оградой теснится народ, хотя час прибытия до последнего старались не разглашать. Портовый рабочий протиснул между прутьями сына и теперь удерживает мальчишку за пояс, чтобы тот не свалился под ноги железнодорожной команде.

Макаров снимает фуражку перед образом, выслушивает Вершинина и отвечает несколькими фразами, которые ветер относит к паровозу. «Ура» начинается возле ковровой дорожки, расползается по платформе, вязнет в шипении открытого клапана и снова поднимается у ограды. Мальчишка машет обеими руками, его отец тоже кричит, запрокинув голову, а пожилой матрос рядом со мной молчит и крестится, прижимая фуражку к груди.

Мне хочется разглядеть адмирала подробнее, словно в складках у глаз или в движении рук можно найти человека, способного пережить собственную смерть. Вместо этого замечаю дорожную пыль на его сапогах, красную полосу от тугого воротника и нитку, прилипшую к левому рукаву. Когда Макаров оказывается напротив, я перестаю дышать и замечаю это лишь тогда, когда он проходит дальше.

Когда церемония заканчивается, флаг-офицер принимает сумку Волина, записывает фамилию отправителя и обещает передать бумаги на «Аскольд». Макаров проходит в двух шагах от нас, слушая доклад Старка, ни на меня, ни на Дитриха он не смотрит. За ним движется свита, городские представители бросаются следом, оркестр наконец находит нужную страницу, но успевает сыграть лишь несколько тактов, прежде чем экипажи трогаются к порту.

— Поздравляю, — говорит Дитрих, убирая сапог с моего носка. — Первую встречу с новым командующим вы пережили молча.

— Вы старались больше меня.

— Не обольщайтесь. Если бы заговорили, я наступил бы каблуком.

Пока на платформе сворачивают дорожку и разыскивают крышку от короба с образом, над крейсером поднимают флаг нового командующего. Сигнал видят с кораблей, затем с берега, и новость обгоняет экипажи, застрявшие на портовом спуске. У мастерских люди высыпают из ворот, возле казённой пристани бросают тележку с углём посреди дороги, на «Диане» матрос карабкается на кнехт, чтобы разглядеть флаг между трубами. Ещё недавно эскадра неделями ждала распоряжений, теперь одно полотнище заставляет весь порт повернуть голову.

К полной воде у «Ретвизана» меняется голос насосов, почти месяц без передышки откачивавших затопленный нос. Броненосец сидит на грунте, прижав к повреждённому борту деревянный кессон, но вода находит дорогу через ответвления пробоины, и мощные турбины землесосов выбрасывают за борт немногим больше, чем успевает набежать обратно. Ночью водолазы разыскали места, куда не доставал кессон, закрыли их временными пластырями, так что отметка на переборке наконец поползла вниз.

Мы с Дитрихом стоим на портовой стенке, ожидая ответа из штаба Макарова. За двенадцать дней со времени вскрытия конверта ротмистр проверил мои расходы, встречи, ночные дежурства и людей, имевших доступ к штабным бумагам, но не нашёл ни источника, ни попытки передать мне новые сведения. Подозрение от этого не исчезло, поэтому Волин ушёл сверять утренние журналы один, а Дитрих делает вид, будто наблюдает за буксирами, хотя каждый раз поворачивается вместе со мной.

На настиле возле кессона водолаз пытается развязать конец, но пальцы от холодной воды не сгибаются. Фельдшер отталкивает его руки, сам распускает узел и натягивает на мокрые плечи овчинный тулуп. Водолаз сердится, требует пустить его обратно, но произнести длинную фразу не может, потому что зубы ударяются друг о друга. Его усаживают на перевёрнутую бочку, дают кружку, которую он держит обеими ладонями, не попадая губами в край.

Буксиры выбирают слабину, толстый конец выходит из воды, распрямляется и дрожит, заставляя рабочих у стенки без команды отступить на несколько шагов. С мостика передают очередной промер, внизу отвечают, потом насосы на миг перекрывает звон машинного телеграфа. «Ретвизан» не сдвигается, только вода возле носа мутнеет от поднятого ила.

Когда второй буксир даёт ход, канат натягивается так, что исчезает провис, а один из портовых матросов снимает фуражку и бормочет что-то себе под нос. Крен уменьшается едва заметно, на долю градуса, зато на настиле сразу кричат. Корпус отделяется от грунта не рывком, а медленным движением, словно броненосец наконец переносит тяжесть с затёкшей ноги, зато между бортом и ближайшей бочкой появляется полоска воды.

Получив третий доклад, Щенснович разрешает буксирам малый ход, на кораблях заводят музыку, команды отвечают «ура», с берега кричат люди, которым не видно ни промеров, ни отметки в затопленном отсеке. Оркестры играют разные марши и сбивают друг друга, насос возле кессона продолжает тарахтеть в прежнем ритме. Сам «Ретвизан» входит в Западный бассейн так медленно, что движутся будто бы причальные стенки, баржи и крыши мастерских, тогда как сам броненосец остаётся на месте.

Старый плотник рядом с нами снимает шапку, разглаживает большим пальцем смятую тулью и кивает вслед броненосцу.

— Вот что значит настоящий адмирал, — объявляет он. — Не успел с поезда сойти, а броненосец уже поднял.

Укутанный в тулуп водолаз слышит его, смеётся и заходится кашлем. Фельдшер стучит ему между лопаток, но тот всё-таки выговаривает, что Макарова надо привезти ещё раз, тогда оставшиеся щели сами затянутся.

Смех прокатывается по портовой стенке, но через четверть часа возле мастерских уже рассказывают, что новый командующий осмотрел кессон, едва прибыл, и тут же указал место течи. К полудню адмирал будто бы сам спустился под воду, хотя в это время принимал дела на «Петропавловске».

Выслушав третьего рассказчика, Дитрих вытаскивает книжку и оттесняет его от прохода, чтобы не мешать рабочим.

— Фамилию человека, который видел адмирала у кессона, назвать можете?

— Так все видели, господин ротмистр.

— Кто именно?