Оружия мы не получаем. Нет ствола, ударного механизма, рассчитанного затвора и уверенности, что выбранная пружина переживёт хотя бы сотню настоящих выстрелов. Зато у капитана теперь лежат рабочая форма магазина, перечень задержек и описание боя, ради которого имеет смысл продолжать. Его собственная рама уже соединяет пять китайских винтовок, однако деревянные брусья подпрыгивают при общем спуске. В оружейной спорят, разводить ли выстрелы последовательно или выпускать один залп. Ни одна машина ещё не готова к бою, хотя обе перестали быть разговорами за столом.

Моя настоящая служба всё это время никуда не исчезала. Днём я свожу фактические курсы выходивших кораблей, сверяю сигналы постов и переношу на кальку места, где японское прикрытие повторяло прежний путь. Зато вечера, свободные от дежурства, уходят Шеметилло. Оружейная не знает о моих старых картах, потому что им незачем знать.

Тридцатого марта дежурный писарь кладёт на мой стол распоряжение о ночной разведке. Такие листы проходят через меня с тех пор, как Макаров потребовал наносить на карту фактические маршруты. Поэтому утром я должен буду отметить время возвращения и отклонение от назначенного курса.

К островам Эллиот направляют восемь миноносцев. В первом отряде идут «Боевой», «Грозовой», «Выносливый» и «Бесшумный», во втором стоят «Сторожевой», «Расторопный», «Страшный» и «Смелый». Ниже предписано закрыть кильватерные огни при подходе к островам, чтобы не выдать отряд неприятелю.

Я читаю второй ряд ещё раз. На «Страшном» уже установили пятиствольную картечницу Норденфельда, снятую по требованию лейтенанта Малеева с затонувшего японского брандера. Никто пока не ждал моей подсказки, чтобы усилить корабль, однако лишние стволы не удержат его в кильватере.

В прежней жизни два последних миноносца исчезли ночью из общего строя. «Смелый» вернулся, «Страшный» несколько часов шёл рядом с японцами, приняв их за своих, а на рассвете погиб. Вслед за ним из гавани вышел Макаров, и к полудню вода закрылась над «Петропавловском».

До сих пор память приносила события кусками, отделяя результат от причины. Теперь передо мной лежат названия в порядке строя и распоряжение закрыть огни. Между ними остаётся простой вопрос, который можно проверить без рассказа о будущем. Что увидит последняя пара, когда головной корабль повернёт в дожде, а огонь его кормы исчезнет?

Я переписываю лист в журнал, ставлю время получения и возвращаю копию писарю, после чего беру кальку с прежними маршрутами. Голубой пропуск, выданный для сбора фактических курсов, действует до конца месяца и открывает дорогу на посты и корабли, командиру «Смелого» предстоит пройти там, где утром появится новая линия.

На Тигровом Хвосте уже разводят пары. Между угольными вагонами видны четыре тонкие трубы, возле сходни матросы принимают ящики и ругаются из-за оборванной ручки. Часовой называет «Смелый», сверяет мою фамилию с пропуском и спрашивает, по какому делу нужен командир.

— Хочу узнать, как он увидит поворот отряда после того, как головной закроет огонь.

Матрос смотрит на тёмную воду за моей спиной, затем на кальку под мышкой и отступает от сходни.

— Подождите здесь, ваше благородие.

Командир «Смелого» выходит к сходне без фуражки, на ходу застёгивая воротник кителя. За ним тянется вахтенный с жестяной кружкой, но лейтенант забирает у него только свёрнутые перчатки и останавливается по другую сторону цепи.

Я пришёл сюда не потому, что тридцать дней берёг единственно верную мысль до последних трёх часов. До сегодняшнего утра у меня не было самой задачи. Я знал только конец. «Страшный» отстанет, примет японцев за своих и погибнет. Следом Макаров выведет эскадру, после чего вода сомкнётся над «Петропавловском». Память не сохранила ни приказа, ни строя, ни той минуты, когда ещё можно вмешаться. Попробуй я предупредить раньше, всё свелось бы к туманному «когда-нибудь ночью этот миноносец потеряется». После записки о пяти пароходах и обысков такое пророчество не изменило бы приказа, зато вернуло бы меня под постоянный караул.

Сегодня через мой стол впервые прошёл настоящий лист ночной разведки. В нём сошлись дата, «Страшный» со «Смелым» в хвосте строя и распоряжение закрыть кильватерные огни. Только тогда память о гибели превратилась из рассказа о будущем в проверяемую недоговорённость действующего приказа.

Сначала я сделал то, на что имел право. Отметил в журнале условие о закрытии огней, а к копии приложил вопрос о едином порядке действий для корабля, потерявшего из виду передний мателот до места сбора. Дежурный писарь не принял лист без подписи начальника отделения, поскольку изменение походного приказа не входило в наше ведение. Волина я не застал, его вызвали на Золотую гору с картами ночных пеленгов. Посланный туда унтер вернулся с устным ответом Мансурова. Вопрос рассмотрят после подтверждения морской частью. К готовящемуся отряду без вызова не обращаться. Копия осталась у меня, а журнал попали лишь время попытки передачи да отказ писаря.

Законный путь шёл через Мансурова в морскую часть, затем к Бубнову, от него к командирам. В обычный день он занял бы несколько часов, зато был бы единственно правильным. Сегодня до выхода оставалось меньше трёх, а на миноносцах уже разводили пары. После отхода приказ пришлось бы исправлять фонарём сквозь дождь. Я мог подчиниться, дождаться возвращения, утром доказать всё по фактическим курсам. Если бы вернулись все.

Поэтому сходня «Смелого» была не первой попыткой, а последней. Сюда я пришёл после очередного отказа, когда вопрос ещё можно было задать человеку, которому ночью предстояло отвечать на него кораблём. Бахирев мог велеть прогнать меня, тогда оставалось бы лишь смотреть вслед. Если выслушает, за самовольство я заплачу после выхода. Другого хода уже нет.

— Вы спрашивали, как я увижу поворот отряда после того, как головной закроет огонь?

— Так точно.

— Какое отделение?

— Разведывательное отделение штаба крепости.

— Кто вас прислал?

До этого вопроса я успел дойти один. Дальше начиналась та часть, ради которой человек обычно придумывает начальника, поручение или хотя бы недослышанную фамилию.

— Никто.

Михаил Коронатович Бахирев перестаёт застёгивать воротник.

— Повторите.

— Я пришёл самовольно.

На Тигровом Хвосте разводят пары восемь миноносцев, угольные вагоны стоят поперёк проезда, с «Расторопного» требуют маслёнку, которую кто-то унёс на «Сторожевой», а до выхода остаётся меньше трёх часов. Сухопутный офицер с калькой под мышкой и признанием в самовольстве занимает в этом порядке место между оборванной ручкой ящика и потерянной маслёнкой.

Я подаю голубой пропуск. Бахирев читает о сборе фактических курсов, переворачивает картон и проводит ногтем по печати.

— Здесь разрешено записывать, где корабли прошли, после возвращения. Про сегодняшнее распоряжение и право лезть к командиру перед выходом здесь ничего нет.

— Нет.

— Тогда какого пехотный подпоручик явился к миноносцу, куда его никто не посылал?

— Если дождь закроет головной огонь, два последних корабля могут не увидеть поворота.

Бахирев смотрит на кальку, потом на часового.

— В портовую контору. Соединиться с разведывательным отделением. Спросить, направляли ли к ночному отряду подпоручика Стужева. Фамилию передайте по буквам.

Вахтенный передаёт кружку матросу и уходит между вагонами. Пропуск Бахирев не возвращает.

Последние недели за мной уже не ходил мастеровой с чересчур хорошо начищенными сапогами. После обысков, за которыми последовали двенадцать дней пустых проверок, наружное наблюдение заменили пропуском, подписями в журналах и обязанностью объяснять каждый использованный лист. Мне разрешили ходить одному. Между возможностью прийти и правом вмешаться оставалась щель. Ею я воспользовался.

Бахирев закрывает эту щель пальцем, прижавшим мой пропуск к ладони.

— Пока соединяют, говорите. Одним предложением.