— В приказе велено закрыть кильватерные огни при подходе к островам. «Страшный» и «Смелый» идут последними. Если передний мателот повернёт в дожде, а его кормовой огонь исчезнет, по какому сигналу последние два корабля узнают о повороте?

— Увидят сигнал головного.

— Если не увидят?

— Повторит промежуточный.

— В какой последовательности и что делать до повторения?

Бахирев не отвечает. За его плечом торпедисты стягивают брезент с аппарата, пока у кормового фонаря парусник примеряет новый чехол. Каждое действие кому-то назначено. Только у потерянного огня нет назначенного продолжения.

— Вы заранее решили, что потеряется мой корабль?

— Я увидел последние два названия и условие о закрытии огней. Этого достаточно для вопроса.

— Для вопроса, — повторяет Бахирев. — Старшего сигнальщика сюда.

Сигнальный квартирмейстер приходит с закопчённым стеклом кормового фонаря в руках. Бахирев спрашивает, что тот станет делать, если передний мателот закроет огонь прежде, чем до «Смелого» дойдёт сигнал поворота.

— Повторю вызов, ваше благородие.

— Ответа нет.

Квартирмейстер косится на таблицу, висящую внутри тамбура.

— Уменьшу ход, чтобы не наскочить.

Рулевой, вызванный следом, отвечает иначе. Он сохранит курс, пока не увидит землю, ведь остановившийся ночью миноносец скорее найдёт товарища форштевнем, чем фонарём. Мичман, услышав последние слова, выбирает третий путь, собираясь повернуть к Саньшантао, где после атаки назначен сбор. Что делать кораблю, потерявшему колонну ещё до островов, в приказе не сказано.

Я записываю три ответа один под другим, Бахирев забирает книжку.

— Какого ответа добивались?

Вопрос поставлен так, чтобы вместе с ответом я принял ответственность за восемь кораблей. Я уже делал это с конвертами, когда думал, что знание конца даёт право перескочить через середину.

— Его должны выбрать морские командиры. Я могу только показать место, где один приказ превращается в три.

Из-за вагонов возвращается вахтенный. Теперь кружки у него нет, зато в руке сложенный вдвое лист с карандашной строкой.

— Из отделения ответили, ваше благородие. Подпоручика Стужева к отряду не направляли. На корабли не допускать, пропуск изъять, задержать у сходни. За ним выслан ротмистр Дитрих.

Бахирев сравнивает сообщение с голубым картоном, словно один из них ещё может оказаться поддельным.

— Вы знали, что ответят именно так?

— Знал.

— И всё же пришли.

Бахирев передаёт пропуск вахтенному, но мою книжку оставляет у себя.

— Подпоручика с места не выпускать. Оружия не отбирать, пока не потребует ротмистр. На корабль не пускать ни под каким предлогом.

Мне указывают на перевёрнутый ящик у складской стены. Гауптвахты здесь нет. Рядом грузят уголь, в двух шагах проходят матросы, часовой не приставляет штык. Но стоит мне подняться, вахтенный перестаёт смотреть на сходню и поворачивается всем корпусом. Свобода кончается не решёткой, а одним человеком, которому приказано не дать сделать третий шаг.

Бахирев уходит по настилу к «Сторожевому», держа мою книжку под мышкой. Я не вижу его доклада Бубнову, не слышу четвёртого ответа Юрасовского со «Страшного», предложившего застопорить машину и ждать отряд. Не вижу, как за Елисеевым посылают на «Боевой». До меня доносятся лишь отдельные команды да три коротких проблеска, когда на кораблях начинают проверять фонари.

Вскоре приезжает Дитрих в пролётке, которую извозчик не успевает остановить у ворот. Лошадь проходит ещё несколько саженей, ротмистр спрыгивает на ходу и возвращается пешком. Следом из-за складов появляется Бахирев.

Он отдаёт Дитриху мой пропуск и книжку.

— Ваш подпоручик явился без распоряжения, использовал служебную бумагу не по назначению и вмешался в подготовку отряда.

— До этого места наши мнения совпадают, — отвечает Дитрих.

— Тогда запишите и остальное. Я спросил троих на своём корабле и получил три разных действия. Бубнов спросил четвёртого командира и получил четвёртое. Сейчас приказ переделывают.

— Вы просите отпустить его?

— Нет. Забирайте. Если вопрос оказался пустым, я сам бы подписал требование о гауптвахте. Но пустым он не оказался. Если в вашем протоколе останется только самовольство, я напишу второй рапорт.

Дитрих кладёт книжку поверх пропуска и впервые смотрит на меня.

Бахирев возвращается на корабль. Цепь размыкают не для меня, а чтобы пропустить тележку с угольными мешками.

На Золотой горе Дитрих выкладывает перед Мансуровым голубой пропуск, сообщение от пристани, мою книжку. Сам я остаюсь стоять у двери.

— Мы сняли наружное наблюдение, чтобы вы могли работать, — говорит ротмистр. — Вы приняли отсутствие провожатого за отсутствие ограничений.

— Нет. Я рассчитывал успеть раньше, чем ограничение сработает.

— Это вам удалось.

Мансуров читает сообщение с тремя ответами, не поднимая головы.

— Каким образом сегодняшнее распоряжение оказалось у вас?

— Такие листы проходят через меня для последующей прокладки фактических курсов. Я зарегистрировал приказ, увидел порядок кораблей и условие о закрытии огней.

— То есть доступ был законным, а использовали вы его не по назначению.

— Так точно.

Волин забирает книжку, проводит ногтем по названиям «Страшный» и «Смелый».

— Вы могли прийти ко мне.

— Я приходил. Вас уже вызвали сюда. Писарь не принял вопрос без вашей подписи, посланный унтер вернулся с ответом Мансурова ждать подтверждения морской части. До выхода осталось меньше трёх часов.

— Поэтому вы решили сэкономить время за наш счёт.

— За свой.

— Счёт пока выписывает начальство, — отрезает Мансуров.

Телефон звонит прежде, чем он придвигает чистый бланк. Дежурный соединяет с портовой конторой, где требуют Мансурова лично. В трубке трещит, голос приходится переспрашивать дважды. Мансуров что то записывает, потом закрывает ладонью раструб.

— Бубнов.

Разговор продолжается ещё минуту. Из ответов Мансурова мы слышим только «да», «задержан», «нет, взыскание не наложено», «повторите последнее». Закончив, он вешает трубку и поворачивает лист к Дитриху.

— Капитан второго ранга Бубнов просит занести дословно: «Подпоручик Стужев поступил самовольно и превысил назначение пропуска. Одновременно поставленный им вопрос обнаружил отсутствие общего порядка действий при потере кильватерных огней. Лейтенант Бахирев получил три различных ответа, я — четвёртый. Дополнение к приказу составлено и проверяется. До возвращения отрядов прошу взыскания не налагать. Рапорт о нарушении и пользе сообщения представлю одним документом».

Дитрих переписывает текст, не сокращая ни одного слова.

— Он не просит освободить вас, — замечает Мансуров.

— Я слышал.

— Хорошо, потому что освобождать вас никто не собирается. До возвращения отрядов останетесь на Золотой горе в распоряжении отделения под личную ответственность ротмистра Дитриха. Пропуск приостановить. На корабли и портовые посты не допускать. С горы без приказа не спускаться.

Дитрих перечёркивает срок на голубом картоне. Ниже выводит «Действие приостановлено», ставит время и подпись.

— Гауптвахту отложили не за заслуги, — говорит он. — Два морских офицера потребовали, чтобы сначала проверили результат. Если ночью ни один огонь не потеряется, у Бубнова останется только рапорт, а у вас — самовольство.

— А если потеряется?

— Тогда самовольство останется всё равно.

Перед половиной шестого с Тигрового Хвоста прибывает посыльный. В запечатанном пакете лежит копия дополнения к ночному приказу. Корабль, потерявший передний огонь, должен сохранять назначенные курс и ход, повторяя условный вызов. Сосед на траверзе передаёт сигнал поперёк строя, после чего получивший оба вызова отвечает каждому отдельно. В двух колоннах появляются четыре поперечные пары.

Проверку проводили без меня. Первую ложную передачу на «Бесшумном» перепутали, во второй раз «Смелый» ответил не тому кораблю. Лишь с третьей попытки сигнал прошёл назад, пересёк строй и вернулся к головным. После этого Бубнов переставил корабли, поставив за «Сторожевым» «Страшный», следом «Смелый», последним «Расторопный». Там четыре пары, единый порядок при потере огней, восемь подписей.