Двадцать второго января сорок четвёртого года я умер под завалом собственного дома на Обводном канале. Мне было шестьдесят лет, до полного снятия блокады оставалось еще всего пять суток.

Очень обидно было не дождаться полного прорыва, но жизнь так распорядилась, а я уже привык к ее подобным подаркам.

Через мгновение я уже стоял на мостовой в Порт-Артуре. Мне снова было двадцать лет. До первого выстрела новой войны оставалось одиннадцать часов.

Но сначала расскажу, как я умирал. Иначе дальше ничего не понять. Я умер в своём городе, в своём доме, на четвёртом этаже, который к тому времени вдруг сделался третьим.

Осенью сорок первого меня не взяли на фронт. Я приходил в военкомат дважды. Во второй раз соврал, что мне всего пятьдесят два, а не пятьдесят семь.

— Тут написано восемьдесят четвёртый, — сказал военком.

— Там описка, — нашелся я.

— Идите. Вы мне нужнее на крыше, — отрезал он. — Следующий!

К декабрю стало ясно, что военком не ошибся. Про блокаду я не стану рассказывать много, потому что рассказывать о ней нельзя. Всякий, кто пробовал, знает, какими обыкновенными тогда выходят слова.

Голод. Холод. Темнота.

Произносишь их, только внутри ничего не отзывается, зато отзывается на другое.

Оттого, что человек перестаёт потеть. Совсем перестает. На втором месяце стираешь рубаху, поднимаешь её к окну, потом долго разглядываешь ворот через заклеенные крест-накрест стекла. Раньше ткань темнела у шеи, пахла солью, человеческим телом. Теперь на ней только серая пыль. Рубаха чистая не от воды или мыла. Просто тело бережёт ту влагу, которая в нём ещё осталась.

Оттого, что останавливаются часы. Сперва забываешь их заводить, потом вспоминаешь, берёшься за головку, но долго не поворачиваешь. Стрелки застыли, под стеклом собралась пыль. Несколько дней ты по привычке бросаешь взгляд на циферблат, пока не замечаешь, что время там всегда одно. Заводить их незачем, если дни всё равно ничем не отличаются один от другого.

Оттого, что покойника на саночках везут не быстро, не медленно, с неизменной скоростью. Верёвка лежит на плече, полозья сухо шуршат по снегу, завёрнутое в одеяло тело повторяет каждую неровность дороги. Так везли все, по этому шагу в феврале сорок второго отличали настоящего еще живого от того, кто пока просто ходит.

Оттого, что я перестал спускаться в бомбоубежище. Не из храбрости, подняться потом по лестнице стоило дороже, чем умереть в квартире.

Днём я сидел в счётной части завода, по вечерам стоял на крыше. Зажигательная бомба маленькая, в полруки, с большим оперением. Падает на кровлю, подпрыгивает от удара, вспыхивает белым. Смотреть на неё трудно, будто кто-то держит перед лицом кусок раскалённого солнца. Её надо подхватить щипцами, успеть сунуть в ящик с песком. Рукавицы дымятся, металл скользит в захвате. Через сорок секунд бомба прожигает крышу, проваливается на чердак. Тогда уже всё, захламленный чердак из пересохшего дерева вспыхивает мгновенно.

Но вскоре хлама, способного хоть немного гореть, на нем уже не осталось, после первой зимы. Даже стропила и опоры заметно уменьшились в объеме. С них срезали все, что только было можно и что нельзя тоже.

На крыше нас было четверо. За сорок первый мы взяли девятнадцать зажигалок. Семь достались Зине, шестнадцатилетней дочери дворничихи. Она различала сухой удар о кровлю раньше остальных, успевала подбежать ещё до белой вспышки. Команды не ждала. Щипцы всегда держала возле себя, песок подсыпала заранее. Слесарь Кулаков до войны сильно пил. В блокаду бросил, после чего сделался совершенно невыносим по характеру. Он не проснулся еще в декабре, даже не знаю из-за чего.

Зина умерла в январе сорок второго. Не от бомбы. Однажды утром она просто не встала. К сорок четвёртому году от человека во мне осталось одно расписание. Встать. Дойти. Отсидеть смену. Вернуться. Затопить буржуйку остатками книжного шкафа. Съесть то, что есть. Не думать о том, чего нет.

В квартире со мной жили ещё двое. Старуху Матвеевну подселили в сорок втором с Лиговки, из выгоревшего дома. С ней поселился семилетний внук Мишка.

Мишке шёл восьмой год. Я поднимал его одной рукой, как мелкую кошку. Под рубахой у него ходили лопатки. Он не бегал, не шумел. Сутками сидел на подоконнике, завёрнутый в два одеяла, вслушивался. При далёком свисте только чуть поворачивал голову. Если звук становился ниже, Мишка весь собирался, прижимал подбородок к коленям. Такие дети слушают всё время. Не из любопытства, просто по звуку они определяют, куда снаряд или бомба упадёт.

Мишка угадывал лучше меня, хотя я его этому не учил. Когда снаряд шёл далеко, Мишка говорил «дальний» и оставался на месте. Слово «наш» бросало нас на пол. За два года он не ошибся ни разу. В ночь на двадцать второе января сорок четвёртого произнёс одно слово. Мы уже неделю знали, что наши наступают. Об этом говорил весь город, писали газеты. С семнадцатого числа с юга доносился забытый за три года гул. Ровный, далёкий. Наш гул.

Немцы в те дни били по городу особенно зло. Уходя, торопились расстрелять оставшиеся снаряды. В первом часу ночи началось снова. Я не спал, сидел за столом над ведомостями, принесёнными с завода, потому что дома было теплее. В буржуйке догорала дверца книжного шкафа, слабое пламя время от времени просвечивало сквозь щель. Матвеевна лежала, повернувшись к стене, наслаждаясь благословенным теплом. Мишка устроился на подоконнике, закутался в два одеяла, внимательно слушал.

Трижды он сказал «дальний». Я ни разу не поднял головы. В четвёртый раз голос у него изменился.

— Наш.

Я успел только встать со стула. Снаряд вошёл в дом двумя этажами ниже, пришёлся в самый угол. Угол исчез.

Разрыва я не услышал. В книгах об этом врут. При близком попадании ухо не успевает отделить звук от удара. Удар приходит сразу, всем полом, стенами, воздухом. На одно мгновение тело теряет вес, рот забивает известковой пылью. Потом обнаруживаешь себя в темноте, лежащим неизвестно где. Песок скрипит на зубах. Вдохнуть получается не с первой попытки.

Пол ушёл вбок, затем вниз. Наш угол квартиры сложился на этаж вместе с печкой, столом, ведомостями, внешней стеной. Перекрытие удержало его от дальнейшего падения, но балка сверху легла поперёк груди. Не раздавила, только сильно прижала. Воздуха теперь хватает всего на половину вдоха. Стоит попробовать набрать чуть больше, дерево сразу вдавливается в рёбра, перед глазами начинают ползти серые пятна. Правая рука оставалась свободной, левой словно вовсе не было в этом мире.

Тишина после близкого разрыва ненастоящая, просто на время пропадает слух. Через минуту он возвращается, первым приносит непрерывный шорох. Сыплется штукатурка, ползёт кирпичная крошка. Где-то между плитами течёт вода. Каждый камешек падает отдельно, отчётливо, так что сперва принимаешь его за начало нового обвала.

Потом снизу донёсся жалобный женский крик. Без слов, один и тот же. Женщина кричала часа полтора, а потом замолчала. Матвеевну я больше не слышал, ей повезло, она отмучилась сразу.

— Мишка, — позвал я.

Ничего.

— Миша.

— Тут, — отозвался он.

Он лежит в двух аршинах от меня, справа, под тем же завалом, но видеть его я не могу.

— Ты целый?

— Не знаю. Дядь Петь, я ногу не чувствую.

К нам не пришли. Я говорю это спокойно. Ни тогда, ни после я не держал на них зла.

В ту ночь немцы расстреляли по городу последние снаряды. Били сразу по нескольким районам. Наш дом тоже получил прямое попадание. Сначала разбирали там, где громче кричали, где под завалами оставалось больше людей. Потом принимались за те места, на которые хватало рук. В январе сорок четвёртого сил копать почти ни у кого не осталось. Те немногие, кто ещё мог, работали не здесь.

Я слышал спасателей дважды. В первый раз голоса донеслись примерно через полтора часа после разрыва. Наверху ходили люди. Железо стучало о камень. Кто-то хрипло отдавал распоряжения. С балкой на груди кричать можно только на коротком выдохе. Звук уходит в завал, вязнет там, словно в подушке. Я кричал минут сорок, замолкая лишь ради следующего вдоха, пока не сорвал горло. Сначала во рту появился металлический привкус. Потом голос начал срываться, вместо крика выходил один хрип. Под конец уже понимал, что не докричусь. Остановиться всё равно не мог, ведь Мишка услышал бы моё молчание.