Хорунжий снимает с пояса часы.

— У двоих ещё держат рысь. Доставят быстрее ваших пеших.

Аргузин складывает лист вчетверо, отдаёт ему.

— На станции передать телеграфом в обе стороны. Наблюдения отдельно, вывод отдельно. Место высадки Янтоува, не Бицзыво. Число транспортов шестнадцать в первом ряду, не вся японская флотилия.

Двое казаков прячут копию под гимнастёрку. Первый перед посадкой снимает с шеи шнурок с ладанкой и затягивает его вокруг пакета, отвернувшись. Через минуту они уходят на запад.

Зимин провожает их, поворачивается к дороге, по которой пришли мы.

— В ста шагах отсюда она входит между двумя оградами. За левой сухой сад, правая прикрывает арык, конным придётся идти по четыре. У меня восемь стрелков и ваши охотники. Места лучше не найдём.

— Сколько до них? — спрашивает Аргузин.

Я прикидываю в уме.

— По следу конных около сорока минут. Ваши посыльные выйдут на прямой участок ровно через сорок. Дорога там одна, обочины открытые.

Зимин перестаёт смотреть на дорогу на середине моей фразы.

— Значит, если я их тут задержу, они пойдут искать в стороны.

— И найдут двух всадников с пакетом.

Он стоит секунды три. Потом кивает, коротко, один раз, отворачивается к лошадям. В лицо ему я посмотреть не успеваю.

— Уходим арыком, — Аргузин складывает карту. — Не превращайте задержку в сражение, хорунжий. Задержку у нас сегодня везут двое верхом.

Зимин свистит своим, первым идёт к лошадям. Мы уходим арыком, переваливаем гряду, поворачиваем к Пуландяну. Японцы вышли к колодцу, нашли мёртвого жеребца, свежие следы и пустые стены и потратили на осмотр ровно то время, которое мы им не мешали тратить.

К вечеру земля начинает дрожать под ногами. Сперва мне кажется, что море опять стреляет через холмы, но впереди отвечает протяжный свисток. Над западной грядой встаёт угольный дым.

Состав идёт на юг. Паровоз тянет крытые вагоны и три открытые платформы под брезентом, у последнего стоит человек с зелёным флажком, ноги расставлены, флажок опущен. В нашу сторону он даже не смотрит. Поезд проходит Пуландян, не сбавляя хода.

Аргузин провожает последний вагон, сверяется с часами.

— Наше донесение успело.

Что лежит под брезентом и кто распорядился пропустить состав, мы не знаем. Знаем, что японские конные ещё позади, рельсы впереди целы, а поезд идёт туда, куда через несколько часов не пройти и пешком.

На станцию вступаем в сумерках со стороны угольного склада. В стёклах семафоров огни, из телеграфного окна через пути ложится жёлтая полоса. Пахнет углём, сургучом и жареным луком, и лук перебивает всё, потому что с рассвета мы не ели.

У водокачки нас встречает Кудрин. Гимнастёрка скреплена тремя английскими булавками, возле уха бурая полоса чужой крови, и никто ему о ней не сказал.

— Передали в Артур и Ляоян. Обе стороны подтвердили приём. После вашей записки южный состав выпустили без стоянки.

— Что в нём?

— Снаряды, колючая проволока, мука и два вагона перевязочного имущества. Начальник станции хотел держать до нового приказа. Из Артура велели пропустить немедленно.

Он выговаривает это с расстановкой, по пунктам. На последнем не выдерживает и улыбается.

В телеграфной тесно от людей и мокрых шинелей. Телеграфист наклеивает ленту на бланк, тут же передаёт копию на север, у каждого числа останавливается и заставляет повторить.

— Шестнадцать транспортов подтверждаете?

— Шестнадцать в первом ряду. За ними суда неустановленного числа. На берегу к десяти часам не менее тысячи. Не пишите всю армию, пишите наблюдаемую нижнюю границу.

Он ворчит, что длинные оговорки съедают время, и передаёт каждое слово. Лента уходит под рычаг, и число шестнадцать отделяется от моей памяти окончательно.

Вот это, а не шлюпка в иле. Четыре месяца я учился превращать то, что знаю, в то, что можно проверить, и сегодня получилось. Теперь за шестнадцать отвечают зрение, часы и две исполосованные дощечки.

Начальник станции раскладывает на подоконнике график движения. С севера идёт одиночный паровоз за платформами и вагоном инструмента, навстречу ему из Артура вышел санитарный с ранеными и семьями служащих. Разъезд назначен здесь через сорок минут.

Правый край графика занят ветвью на Дальний. Там всё по расписанию мирного времени, аккуратными наклонными линиями, и против одной приписано, что вагоны под уголь поданы.

На приписку я смотрю дольше, чем следовало.

— После санитарного с юга что-нибудь ожидается?

— До утра ничего. Утро теперь только в расписании.

Левберг закрывает график ладонью.

— Тогда после последней платформы снимаем обе накладки у северной стрелки. Телеграф режем после подтверждения, что санитарный прошёл следующую будку.

Начальник станции медленно кладёт карандаш поперёк графика, выпрямляется.

— За четверть часа болты не возьмёте. Их с осени не трогали.

— Сначала ключи и масло. Заряд на тот случай, если железо не пойдёт. Инструмент после работы унесём, японцам чинить будет нечем.

За окном зеленеет южный семафор.

Я наклоняюсь к графику, и ключ от артурского стола упирается мне в грудь сквозь гимнастёрку. Двести с чем-то вёрст, шесть станций, четыре разъезда. По этим рельсам доезжают до комнаты, где стоит стол, к которому у меня ключ. До комнаты за стеной, где у женщины пальцы в чернилах.

Прошедший поезд я не называю последним даже про себя.

Первое стекло лопается прежде, чем Аргузин успевает ответить. Пуля проходит над аппаратом, срезает край деревянной рамки, входит в шкаф с бланками. Бланки шелестят внутри секунду после этого.

Телеграфист пригибается. Руку с ключа он не снимает.

На белой ленте появляется ещё несколько точек, и северный провод замолкает.

Со стороны стрелки кричит часовой. Аргузин гасит лампу, распахивает дверь в тёмный коридор.

— По местам. Состав пропускаем. После него Левберг делает дорогу непроезжей.

За южной выемкой отвечает свисток санитарного поезда.

Второе стекло лопается почти сразу за ним, по стене проходит очередь сухих ударов, с полки над аппаратом сыплются стеклянные изоляторы, один из которых не разбивается, катится по полу и останавливается у сапога Аргузина. В комнату тянет холодом через выбитые рамы, к запаху горячего шеллака от аппарата примешивается пороховая гарь с улицы.

Телеграфист дважды прижимает ключ. Электромагнит молчит, вслед за последними точками из-под рычага ползёт чистая белая полоска. Он наклоняет к ней голову, слушает эту пустоту дольше, чем нужно человеку, чтобы всё понять, только потом проводит пальцами по виску.

— Северный провод оборвали.

— Южный жив?

Он перебрасывает штепсель, нажимает и ждёт, из чёрного корпуса доносится слабый щелчок, за ним второй.

— Артур слышит.

— Передавайте последнее. Пуландян обстрелян с востока. Санитарный идёт без остановки. После его прохода станцию оставляем.

Начальник станции дёргает со стены план путей, кнопка не выходит, бумага рвётся у северной стрелки. В руке у него остаётся угол с двумя синими линиями, на который он смотрит секунды три, прежде, чем сунуть в карман.

— Людей у меня всего двадцать три, считая семьи. В рабочий вагон влезут. Лошади не влезут.

— Люди поедут. Лошади послужат уже тем, кто останется.

За дверью бьёт винтовка Зимина. Из пакгауза выскакивает Седых, пригибается под окнами и втаскивает в коридор часового, у которого с оторванного мизинца кровь идёт по кисти в рукав. Но другой рукой он держит винтовку и требует вернуть его к воротам.

Аргузин выходит на крыльцо, не поднимая головы над перилами. Восточная окраина потеряла цвет, каждая винтовочная вспышка на мгновение вырезает из темноты то изгородь, то угол фанзы, то колесо брошенной телеги, только стреляют оттуда редко, нащупывая окна и людей у полотна. На стены патронов не тратят, из чего следует, что человек, который там распоряжается, тоже считает патроны.