— Значит, заставили перенести место, — говорит Аргузин.

— И предупредили, что на берегу работают русские.

Он ставит вторую цифру рядом с первой и молчит.

Аргузин ставит у северного участка поперечную черту, у южного две цифры и время. Разговор о нашей ночной победе на этом заканчивается.

— Двое наблюдателей, прочим лечь вдоль стены. До смены сорок минут. Кто не спит, тот после идёт впереди и отвечает головой за каждый камень.

Сквозь пролом видна полоска моря, над которой стоит серый дым. Человеку в одной портянке, надо думать, выдали сапог.

Нечаев будит меня носком сапога. Часы показывают пятьдесят две минуты.

— Аргузин подарил двенадцать. Возвращать не велел.

Гимнастёрка прилипла к спине и высохла коркой, пальцы на содранной ладони не разгибаются с первого раза, их приходится отгибать другой рукой, по одному.

Аргузин ведёт нас на высоту за кумирней, где старая каменная стенка проходит чуть ниже гребня. К ней подползают по одному, оставив ранцы в овраге. Шубин приносит две дощечки, на которых можно резать зарубки ножом, садится с краю, сунув нож между колен рукоятью вверх.

Дневной залив не похож на ночной ничем. Отлив вытащил из воды огромную серую равнину, прорезанную тёмными протоками. Южнее берег движется. Сперва глаз принимает людей за тёмную рябь на воде, пока рябь не ложится поперёк ровными полосами.

Морская пехота сходит с плоскодонных лодок там, где до суши остаётся несколько сот шагов. Винтовки они поднимают над головой и бредут к берегу, вода доходит им до пояса, шинели тянут назад. Когда один падает, сосед подхватывает его оружие раньше, чем тот уходит под воду, и отдаёт на ходу.

На сухом их собирают флажками и свистками. Те, кто не успел вылить воду из сапог, уже выставляют охранение лицом к нашей гряде.

— Не первый раз, — говорит Нечаев.

У ближнего транспорта стрелы поднимают из трюма лошадь. Над водой она начинает биться, ремень сползает к брюху. Она повисает набок, запрокинув голову.

Левберг не отрывается от бинокля, показывает на третий транспорт.

— Пушки пойдут следом. Вон настилы, колёса и передки.

У борта висят прямоугольные плоты, на палубе темнеют ряды колёс. Для набега довольно стрелков с патронами. Колёса, лошади и мешки овса означают дорогу длиннее одного дня и человека, который заранее посчитал на неё овёс.

Мы делим залив на три части. Шубин режет зарубку за каждую дошедшую шлюпку, Левберг считает обратные рейсы, я беру крупные корпуса.

В первом ряду шестнадцать транспортов. За ними дымят ещё суда, но туман и наложившиеся мачты не дают понять, какие из них охранение. Через полчаса Шубин переворачивает дощечку и режет мельче. Нижняя граница выходит чуть выше тысячи.

Верхнюю Аргузин вписывать отказывается.

— То, чего не знаем, японцев не прибавит и не убавит. Пишем не меньше батальона на берегу к этому часу, высадка продолжается.

— Морская пехота и передовые части, — говорит Левберг.

— В донесении без названия частей.

В прежней истории первая флотилия насчитывала столько же, и до сегодняшнего рассвета это число потребовало бы объяснять не море, а меня. Теперь оно посчитано трижды, с двух мест, четырьмя парами глаз, вырезано ножом на двух кусках дерева.

Легче не стало.

В той жизни я узнал про эту высадку из третьих рук, месяца через полтора, и мне сказали три слова. Высадились у Бицзыво. Сказавший их зевал вторые сутки в наряде, я, помнится, зевнул в ответ.

А оно вот такое. Одиннадцать часов подряд, камень к полудню жжёт сквозь гимнастёрку, до ближней цепи две с половиной версты, и всё, чем я располагаю, помещается на двух дощечках и в одном револьвере.

На северном краю отмели поднимается синий флаг. Застрявшую шлюпку бросают, людей переводят к соседней протоке, разгрузка не сбивается ни на четверть часа.

Западнее, где дорога огибает солончак, идут две группы. В передней десятка три конных, за ней на расстоянии выстрела пешие, которых с моря не отличить от земли, только каждый поворот выдаёт короткий блеск.

— К железной дороге, — говорит Левберг.

Аргузин сверяет колонну с часами.

— До Пуландяна восемнадцать вёрст по прямой. По дороге больше.

Я считаю в уме и мне не нравится, то что получается.

— Конные пройдут раньше нашего полного донесения. Ещё час наблюдения прибавит нам шлюпки и не изменит цели. Мы будем сообщать о перерезанном проводе по уже перерезанному проводу.

— Предлагаете бросить берег?

— Оставить двоих до полудня, остальных вести к линии. Первое донесение дало число транспортов, второе подтвердило высадку. Теперь важнее время выхода передовой колонны.

Аргузин провожает конных до изгиба дороги, потом смотрит на исполосованную дощечку Шубина и молчит секунды четыре.

Со стороны северной гряды приходит одинокий винтовочный выстрел. Я поднимаю бинокль и две секунды не понимаю, что вижу.

На высоте, обстрелянной утром с моря, стоят всадники в папахах. На гребне, в рост, все двадцать, от лошадиных бабок до поднятых над плечами винтовок. Передовой останавливает коня, стреляет второй раз, машет остальным.

До японцев версты три. С трёх вёрст из винтовки попадают в море.

— Господи, — выдыхает Левберг.

За валом отвечают не сразу. Несколько фигур ложатся, остальные продолжают вытаскивать из воды ящики. Потом у малого корабля поворачивается носовое орудие, которого я до сих пор среди транспортов не различал.

Аргузин вскидывает фуражку на шомполе, водит ею над стенкой. На высоте смотрят к морю и сигнала не видят.

Первый ложится перед ними, строй распадается. Второй накрывает гребень. В бинокль видно, как лошадь встаёт на дыбы и опрокидывается на седока. Рядом другой казак слетает с седла, только нога остаётся в стремени. Конь тащит его вниз по камням.

— Снимаемся, — говорит Аргузин. Голос у него ровный, а по одному этому понятно, чего ему сейчас стоит ровный голос. — Шубин и Грачёв остаются до полудня. После первой попытки обойти высоту уходят к каменному колодцу, потом на станцию. Записка под западным камнем не позже двух.

Он отдаёт им дощечку, компас и лист, где стоят число транспортов, время и нижняя оценка. Грачёв просит одну из вьючных лошадей.

— Лошадь видна дальше человека. Вы мне нужны на станции, а не на гребне вроде тех.

Он говорит это Грачёву, а смотрит на север, где всё ещё дёргается лошадь.

С высоты спускаемся северным оврагом, где канонерка не видит даже пыли. До каменного колодца два часа. Море закрывают холмы, звук делается грозой, к третьей версте пропадает. На его месте жара, кузнечики и запах прогретой пыли.

Перед колодцем Нечаев поднимает руку. Их слышно за полсотни шагов ровным низким гудом. На каменном корыте сидит казак без фуражки, держит окровавленную кисть под мышкой. За стенкой двое перевязывают третьего. У серого жеребца распорото брюхо, кишки лежат на земле розовой петлёй, мухи поднимаются с них, когда он пробует переступить.

Этих людей я видел два часа назад с двух с половиной вёрст, через хорошее цейсовское стекло.

Хорунжий выходит навстречу с револьвером в руке. Лицо забрызгано землёй, на воротнике не хватает крючка, китель на груди в бурых пятнах, и пятна не его.

— Кто такие?

Аргузин показывает предписание, не выпуская карты из другой руки.

— Разведывательная партия крепости. Откуда вы?

— Разъезд из сотни при Пуландяне. Хорунжий Зимин. Приказано проверить берег и не ввязываться до выяснения сил.

Фразу он выговаривает целиком, до последнего слова. На «до выяснения сил» голос у него садится.

У стены под мешковиной лежит человек. Из-под края торчат обе ноги, одна босая. Носок целого сапога медленно поворачивается вслед за водой, стекающей по дороге в колею.

Зимин перехватывает мой взгляд.

— Стремянной ремень не отпустил.

Он читает донесение, останавливается на числе транспортов, перечитывает строку.

— Шестнадцать видели сами?

— Три пересчёта с двух мест. На берегу к десяти часам не меньше батальона. Конная группа ушла на запад около получаса назад, около тридцати сабель, за ними пешие.