— Увидели, — шепчет Власов.

Разумеется, увидели. Задний мы вынесли на голую полосу склона, и яму под жердью утром разглядит человек без всякого стекла. До утра часа четыре.

— Отходим.

Нечаев уползает первым, Власов за ним. Я остаюсь у валуна и ещё какое-то время смотрю вниз, на воду.

Задний фонарь горит. От него до промерщика примерно двести с чем-то шагов. С такого расстояния наган смешон, а винтовка Нечаева нет.

Один выстрел, и человек с шестом ляжет в этот ил лицом. Потом второй, потому что японцы полезут наверх. Потом третий. А под конец кто-нибудь из троих поедет до кумирни у меня на плече. Я буду считать шаги и врать себе, что дотащу.

Счёт сходится не в мою пользу. Над гребнем в тот же миг щёлкает винтовка, за ней вторая. Пули идут высоко, третий выстрел разбивает стекло, и фонарь гаснет. Нечаев кладёт мне ладонь на спину и вдавливает в землю. Зачем, мне неизвестно. Я начинаю поворачивать к нему голову, чтобы спросить, но на этом повороте меня бьёт.

Бьёт не по ушам, а по всему сразу. Грудь вминает внутрь, воздух из лёгких выходит без моего участия, а на месте, где полсекунды назад слышался мир, остаётся ровный высокий звон на одной ноте. Земля подпрыгивает подо мной и роняет обратно. Я выплёвываю песок из рта, языком проверяю зубы, все по одному, а правая рука тем временем сама щупает живот, пах и бёдра. Смотрю я при этом в щебень под самым носом, где лежит позеленевший чужой капсюль, и разглядываю его подробно, потому что больше ни на что меня не хватает.

Сквозь звон я слышу не грохот, а голос Нечаева, тонкий, он кричит мне в самое ухо, я вижу губы и не разбираю ни слова. Шагах в шести, посреди голого места, на корточках сидит Власов и трясёт головой, как трясёт собака, которой попала вода. Из фляги у него на колено бежит вода. Он находит пробоину, суёт в неё палец, разглядывает палец на свет.

Я хватаю его за ремень и валю.

— Лежать!

Своего голоса я не слышу. Понимаю по одному тому, как саднит горло, что кричал. Власов падает, ощупывает бок, находит одну мокрую гимнастёрку и начинает смеяться с открытым ртом, без звука. Остановиться не может секунд десять.

Второй ложится дальше, о чём я узнаю по земле, а не по звуку.

— Вниз по промоине! Не вставать!

Третий разрыв приходит спереди. Воздух отдаёт горелым железом и чем-то сладковатым, отчего к горлу подкатывает. Между разрывами делается тихо, а в тишине рядом со мной кто-то дышит часто и с присвистом. Понять, что это я сам, удаётся не сразу.

За поворотом лежит открытая седловина шагов в сорок. Дальше промоина идёт между двумя террасами, только до неё нужно пройти по месту, которое видно и с моря. С нижней тропы.

Четвёртый перелетает гребень, рвётся за седловиной, сорвав половину крыши с пустой фанзы. Стропила поднимаются всей решёткой, стоят наверху дольше, чем положено вещам, складываются внутрь вместе с соломой. Из двора выбегает коза на оборванной привязи, делает три шага и падает, и кричит она не по-козьи, а так, как кричит ребёнок, у которого отняли и не отдают.

Власов смотрит туда и не отворачивается. Я беру его за подбородок, поворачиваю лицом к себе. Кожа под ладонью холодная и мокрая, челюсть у него ходит.

— Власов. Через седловину по одному, после разрыва. Нечаев первый. Повтори.

Зрачки наводятся на меня не сразу.

— После разрыва.

— Кто первый.

— Нечаев.

Орудие вспыхивает опять. Мы лежим и ждём, в голове у меня стоит одно слово, сейчас. Снаряд не долетает, над отмелью встаёт фонтан.

— Пошёл!

Нечаев идёт пригнувшись почти до земли, длинными разножистыми шагами, приваливается за террасой, разворачивается к нам с винтовкой. Власов встаёт и до середины идёт, а на середине спотыкается на ровном и остаток проходит боком.

Свисток приходит с тропы, где начинают перекликаться. Береговая партия идёт наверх за своим фонарём. На пятом шаге нога цепляется за камень, колено складывается, земля идёт навстречу. Ладонь выставляется сама. Я вспахиваю ею щебень до самой террасы и уже под стенкой понимаю, что кожи на ней нет. Нечаев показывает два пальца.

На нижней тропе появляются двое, за ними ещё трое. Идут без строя, пригибаясь у камней, держат ровные промежутки. Передний несёт винтовку у плеча, второй останавливается у каждой развилки и поворачивается к морю, пропуская остальных вперёд. Конец винтовочного ствола Власова торчит над сухой травой, я кладу на него ладонь и прижимаю. Он тянет оружие к себе, металл скребёт о пряжку, и японец на тропе останавливается.

Голову он поворачивает вполоборота и слушает. С одежды у него капает вода, на правой ноге вместо сапога намотана белая тряпка, почерневшая от ила. Вылез, дошёл до берега, получил тряпку и теперь ищет тех, кто это устроил.

Ствол его винтовки проходит над нами, задерживается на кусте в стороне. Нечаев снимает свою с предохранителя без щелчка, потому что он умеет. Палец переднего дёргается на спусковой скобе.

Пятеро на тропе, снизу поднимаются ещё. Начнём стрелять, и канонерка накроет склон второй раз, уже без промаха.

Я кладу два пальца на затвор Нечаева и медленно прижимаю вниз. Японец делает ещё шаг. На штанине у него длинный серый комок грязи, из рукава торчит обломанная ветка, которой он не замечает. Проходит он так близко, что до меня доходит запах, что-то кислое вроде дешёвого табака. Так же пахли мы сами вчера утром.

Следующий наступает на самый край нашей террасы. Земля осыпается мне за ворот, идёт вдоль хребта, останавливается под ремнём, холодная и колючая. Я лежу лицом в траву и разглядываю сухой стебель с тремя коробочками семян в двух вершках от глаза. Пятеро уходят к разбитому фонарю. Последний из них нагибается, поднимает окровавленный клочок бинта, оставленный Нечаевым, зовёт остальных.

Мы трогаемся с места, когда голоса смещаются к гребню.

К кумирне выходим после восхода. Первое, что я делаю, дойдя до ограды, это сажусь на землю и полторы минуты дышу.

Крыши нет, вместо неё три обугленные балки. Внутри лежит расколотый идол без головы, лицо отбито, остались уши, большие и оттопыренные. Под западным камнем записка. Седых, Ян и пленный ушли к маслобойне, Кудрин передал оба донесения и отправлен следом, остальным ждать до второго срока.

Власов вытряхивает из пробитой фляги осколок, ещё тёплый, с завёрнутым краем.

— На память, — говорит Нечаев.

— У меня дырка на память.

Дальше они препираются минуты три о том, кто у кого в марте брал махорку и не отдал. Полчаса назад оба лежали в двух аршинах от чужой винтовки, а говорить об этом нельзя.

Нечаев садится спиной к ограде, наконец разрешает мне взяться за его щёку. Марля присохла, когда я тяну, она отходит от кожи с коротким сухим треском, а он смотрит перед собой и не двигает лицом, только костяшки на ремне винтовки белеют.

— Глубоко?

— Достаточно, чтобы в кабаке давали место у окна.

— Значит, пустяк.

— Пустяк. Только жене писать теперь неудобно. Она в Ляояне, при госпитале. Я ей пишу и не отправляю, складываю. Отправлю, когда наберётся, чтобы сразу много.

— Почему сразу много?

— А чтобы читала подольше, ваше благородие.

Аргузин приходит за десять минут до срока с восемью охотниками, у одного рукав перевязан выше локтя и бурый до обшлага. Следом поднимается Левберг с сапёрами. Люди входят молча, занимают проломы, потом снимают ранцы, и никто не садится, пока не встанет наблюдатель.

— Фонарь сработал?

— Одна промерная шлюпка села в ил, вторая остановилась, не дойдя. Обман раскрыли, задний огонь разбили, склон обстреляла канонерская лодка.

— Сколько выиграли?

— Для северной протоки не меньше часа. До следующей воды, если лодку не снимут. Всей высадки это не остановит.

Левберг приседает у карты, ведёт карандашом от северной протоки к устью. Ноготь на большом пальце чёрный, сорванный ещё в Артуре ящиком с капсюлями.

— Южнее уже нашли проход. Четыре шлюпки на воде и ещё две у транспортов. Передний огонь поставили ближе к реке.