Вторую причину я не называю, поскольку вывод, к которому Мансуров пришёл над картой, уже принадлежит отделению, а черта, проведённая рукой Макарова, через несколько минут может стать распоряжением. Если бы те же слова произнёс я у порога, Дитрих записал бы их в серую папку рядом с пятью пароходами.

Макаров пробует провести к входу другую линию, однако она упирается в мель, тогда как следующая подходит слишком близко к русскому заграждению.

— На бумаге выбор велик, в воде коридор узок. Расширение протраленного участка потребует катеров, угля и людей, которых не хватает уже сейчас.

— Расширять его немедленно не нужно, — отвечает Волин прежде, чем я успеваю открыть рот. — Можно менять точки сбора внутри проверенной воды, записывать фактические курсы и сопоставлять их с ночными наблюдениями.

— По одному огню в темноте вы остановите выход эскадры? — спрашивает Макаров.

— По одному нет. Нужны два береговых пеленга либо пеленг с берега и наблюдение корабля. Тогда проверять придётся не весь рейд, а пересечение замеченного курса с назначенным.

Теперь говорит Волин, хотя неделю назад сам посмеялся бы над отдельной таблицей для каждого портового катера. Я не вмешиваюсь, пока Макаров задаёт вопросы о погрешности пеленгов, времени выхода тральщиков и людях на сигнальных постах. На часть Волин отвечает сразу, за двумя цифрами обещает послать в порт, ещё одного ответа не знает никто.

— Подготовите схему фактических выходов и возвращений за последний месяц, — решает Макаров. — Не предписанные курсы, а те, которыми корабли действительно шли. Отдельно нанесёте места, откуда неприятель мог наблюдать манёвры, затем покажете участки, где выбор командира превратился в повтор.

Дитрих закрывает книжку только после того, как адмирал заканчивает распоряжение.

— Какой доступ получит Стужев?

— Выписки старых курсов, где нет действующих приказов и названий кораблей. Волин проверит морскую часть, вы будете присутствовать при работе, Мансуров определит, какие береговые донесения разрешено использовать. Если Стужев попытается получить завтрашний маршрут в обход вас, арестуете на месте.

— Дознание продолжается?

— Обязательно. Полезный вопрос не превращает подозреваемого в честного человека.

Макаров возвращает копию записки Дитриху и оставляет у себя сводку с исправленными словами. Когда Мансуров записывает порядок работы, он начинает строку с фамилии Волина, следом ставит Дитриха, а мне отводит только подготовку черновой схемы под их подписями.

— Если снова принесёте дату или название корабля, — говорит Макаров, прежде чем отпустить нас, — не запечатывайте их и не требуйте приказа. Передадите Мансурову вместе с основанием, которое можно проверить, а он решит, стоит ли беспокоить остальных.

В проходе матросы наконец находят место для сундука с картами. Один толкает его плечом, другой бережёт пальцы, третий командует так усердно, что мешает обоим. Когда мы протискиваемся мимо, крышка открывается и свёрнутые листы вываливаются под ноги. Дитрих помогает собрать их, прежде чем часовой успевает решить, можно ли подпускать к адмиральским картам ротмистра, ведущего секретное дознание.

На верхней палубе холодный ветер сразу пробирается под воротники. Над «Аскольдом» трепещет флаг командующего, в Западном бассейне темнеет снятый с мели «Ретвизан», возле которого по-прежнему работают насосы. От берега доносится музыка, хотя встреча давно закончилась и играть уже некому.

— Он вам не поверил, — говорит Дитрих, когда мы спускаемся к катеру.

— Для правильной работы это оказалось необязательно, — я доволен в любом случае.

— Волин предложил порядок наблюдения, Мансуров сформулировал угрозу, Макаров провёл на карте черту, а вы только спрашивали.

— Если бы ответы не сошлись, черты бы тогда не появилось, — пожимаю я плечами.

Дитрих устраивается напротив, кладёт серую папку между нами и поправляет её так, чтобы край не намокал от брызг.

— Зато теперь каждый из них считает решение своим.

— Оно и есть их решение.

— Удобное различие, Стужев. Особенно для человека, за которым продолжается дознание.

Пока катер идёт к берегу, на кораблях один за другим поднимаются сигналы. Сначала оживают миноносцы, затем над броненосцами густеет дым, у мастерских торопливо откатывают от прохода баржу. Макаров ещё не вывел эскадру в море, однако порт уже готовится к выходам, которых при прежнем командовании ждали неделями.

На внешнем рейде сигнальщик Золотой горы замечает далёкий крейсер, который держится вне огня батарей и поворачивает бортом всякий раз, когда дым застилает русские корабли. Оставшийся на «Аскольде» Волин позже назовёт его обычным японским наблюдателем.

Сегодня ему достаточно засечь время от первого сигнала до дыма над броненосцами, запомнить миноносцы у прохода и свободную для них воду.

Белый свет приходит с моря без предупреждения и одним взмахом стирает из ночи рейд, батарею и лица вокруг меня.

За мгновение до этого в наблюдательной щели лежала спокойная чернота, кое-где проткнутая огнями стоящих в гавани судов. Теперь стекло наливается молоком, ресницы отбрасывают на него толстые тени, а в самой глубине глаза разгорается чёрный круг, который не исчезает, сколько ни моргай. Дежурный телефонист валится вместе со стулом и прижимает трубку к груди, будто японский луч способен нащупать провод, пробежать по меди и вырвать аппарат у него из рук.

Снаружи кричат, чтобы закрыли левый прожектор, хотя заслонка на нём опущена с вечера. Кто-то роняет дальномерную рейку, дерево стучит по камню, и сразу вслед за этим склон под постом вскипает от первого разрыва.

Второй снаряд входит выше и осыпает крышу щебнем. После третьего из темноты доносится сухая, торопливая дробь малокалиберного орудия, причём звук приходит позднее вспышек, когда Волин уже нашёл ладонью край планшета и заставил себя открыть глаза.

— Неприятель освещает посты с моря. Наши аппараты не открывать до команды. Телефонист, передайте «Сильному» и «Решительному» условный номер два.

Телефонист подносит трубку к уху, шевелит рычаг, снова прижимает её и, не услышав привычного медного потрескивания, смотрит на Волина. Провод перебило первым разрывом, а запасная линия ждёт в соседней нише, за открытым проходом шириной всего в три шага.

Я снимаю трубку с мёртвого аппарата, чтобы убедиться ещё раз, и в ту же секунду Дитрих хватает меня за воротник.

— Вам приказано вести карту, Стужев, а не чинить связь.

— Через минуту вести на ней станет нечего.

Очередь вражеской пушки высекает из края прохода красные искры. Дитрих не отпускает моего воротника, только пригибается ниже и, дождавшись короткой паузы, идёт первым, прикрыв голову серой папкой. За последние недели она успела потолстеть от протоколов, справок и ложных тревог, но против осколка картон годится не лучше молитвенника.

Проход мы пересекаем до следующей очереди, едва успев втянуть ноги за каменный край. В нише пахнет озоном, сырой известью и опалённой материей, запасная линия отвечает с первого вызова, а голос на другом конце кажется удивительно домашним среди разрывов.

— Золотая гора вызывает дежурные миноносцы. Условный номер два. Повторяю, второй номер.

В трубке трещит, потом два разных голоса повторяют число. На «Сильном» и «Решительном» гасят постоянные огни; теперь каждый корабль обязан показывать кормой короткий проблеск, два длинных и ещё один короткий. Такой рисунок Волин придумал после февральской атаки, когда наш расчёт едва не повёл ствол за собственным миноносцем. Я тогда спросил лишь о том, сколько наблюдений понадобится японцам, чтобы запомнить неизменный позывной.

С разговора на «Аскольде» прошло семнадцать дней. Во внутреннем кармане шинели лежат огрызок карандаша и сложенная калька, но конверта с сегодняшним числом там нет. Макаров запретил мне запечатывать догадки и превращать их в улики против самого себя.