— Я рассчитал срок между первой атакой и возможной попыткой заградить вход.

— На чём строился расчёт?

— Японцам требовалось подобрать старые пароходы, нагрузить балласт, собрать команды и подвести отряд к Артуру. На подготовку я отвёл около двух недель.

— Почему именно ночь с десятого на одиннадцатое, а не соседняя?

Я задерживаю ответ ровно настолько, чтобы Дитрих успел перевернуть страницу книжки.

— Отличить одну ночь от двух соседних я не мог и выбрал её.

— Следовательно, угадали внутри рассчитанного срока, — говорит Макаров.

— Да.

Дитрих находит прежнюю запись и кладёт палец возле строки, которую уже заставлял меня объяснять после первого обыска.

— Двадцатое декабря вы обосновали так же. Месяц рассчитали, число поставили как крайнее.

— Письменные вычисления сохранились? — спрашивает Макаров.

— Нет.

— Тогда в сводке дата останется совпадением с неустановленным основанием. Вашего слова недостаточно, чтобы называть её расчётом.

Макаров поворачивается к Дитриху, который уже успел занести моё признание о числе на отдельную страницу.

— Ваша версия, ротмистр?

— Подпоручик мог получить ранний вариант японского замысла, где значились пять судов, либо знать только передовой отряд. Он мог сделать удачный расчёт по открытым признакам или попасть в дату случайно. Изменение неприятельского плана после наших проверок тоже возможно, но пленные этого не подтверждают, а перехваченных распоряжений нет.

— Источник нашли?

— Нет. Мы проверили расходы, встречи, комнату, дежурства и всех, кто при нём касался штабных бумаг. Свежих попыток связаться с ним тоже не обнаружили.

— Значит, для принятия решения я должен исходить из того, что Стужев либо скрывает источник, либо оказался удачливым человеком, который выдал догадку за расчёт. Приказывать кораблям нельзя ни в первом случае, ни во втором.

Макаров откладывает копию, но Мансуров вытаскивает из папки лист с порядком регистрации следующих записок.

— Чтобы отделить случайность от закономерности, предполагалось готовить каждое новое предупреждение в трёх экземплярах. Один оставлять у нас, два передавать в независимые штабы и вскрывать после указанного срока.

Макаров забирает у Мансурова лист, читает до конца и возвращает чистой стороной вверх.

— Конверт доказал только то, что до атаки у вас существовала определённая версия. Для дознания этого достаточно, для управления флотом бесполезно. Новых конвертов не будет.

Мансуров убирает лист без возражений, а Дитрих проводит ногтем по краю серой папки, где единственная удачная записка остаётся уликой сразу для нескольких несовместимых обвинений.

— Что именно изменили до атаки? — спрашивает Макаров.

Волин перечисляет отдельный учёт портовых шлюпок, резервную сигнализацию ракетами, проверку телефонной линии и сокращённый порядок доклада, пока адмирал не прерывает его на третьем пункте.

— Сколько времени это дало кораблю?

— Около девяти минут.

— От шести до двенадцати, — поправляю я. — Часы на береговом посту расходились с корабельными на две с половиной минуты, точнее установить не получилось.

Волин недовольно сводит брови, но подтверждает поправку, пока Макаров проводит пальцем по краю стола, где кто-то до нас нацарапал циркулем короткую дугу.

— Кто отдал приказ открыть огонь?

— Щенснович.

— Кто обнаружил суда?

— Береговые посты и сигнальщики «Ретвизана».

— Кто поднял запасную цепь после отказа паровой линии?

— Машинная команда.

— Тогда при чём здесь Стужев?

Волин отвечает, отыскав в журнале запись о первой ракете.

— Он заставил нас до атаки проверить места, где каждый считал порядок достаточным. Вопросы задавал он, решения принимали мы.

— Без этих вопросов японцы закрыли бы проход?

Я смотрю на донесение, где между семью названиями судов и шириной оставшейся воды уместились погибшие с «Ретвизана».

— Скорее всего, нет, — говорит Мансуров. — У японцев не хватило точности, несколько пароходов потеряли управление под огнём. Наши приготовления уменьшили путаницу и дали расчётам несколько минут, но приписывать им весь исход нельзя.

— Несколько минут — очень важно на самом деле! — все же не выдерживаю я попрания своих заслуг.

— Значит, предупреждение могло оказаться удачей, зато проверки не зависели от удачи, — произносит Макаров. — Вот с этим уже можно работать.

На палубе над нами срывается с рук тяжёлый ящик. Удар проходит через переборку, стекло в раме звякает, ноги сами отступают от стола, левая рука закрывает висок. Край медного футляра упирается в сапог, возвращая салон на место. Матросы наверху ругаются, волокут ящик дальше, динамо снова заполняет паузу ровным гулом.

Пока я опускаю руку, Дитрих смотрит на побелевшие костяшки, затем переводит взгляд на Макарова, но адмирал не задаёт вопроса, которого всё равно нельзя объяснить. Он вытаскивает из-под книг карту внешнего рейда и разворачивает её поверх наших бумаг.

— В приложении вы просите фактические курсы кораблей, хотя к атаке брандеров они отношения не имеют. Мансуров решил, что это новая работа, пока не дал вам журналы. Объясняйте без догадок, которые нельзя проверить.

Назвать роковую дугу, «Петропавловск» и тридцать первое марта проще, чем объяснить, почему прежняя точка уже может оказаться ложной. После ночи у «Ретвизана» русские посты смотрят иначе, японцы потеряли больше судов, а Макаров собирается выводить эскадру чаще, чем прежнее командование. Я начинаю с вопроса, на который Волин способен ответить без моей памяти.

— Аркадий Николаевич, где держались японские наблюдатели во время последних выходов наших кораблей?

Волин подходит к столу, но на карту сперва смотрит Макаров, который даёт разрешение коротким движением карандаша.

— Обычно южнее и юго-восточнее рейда, вне дальности батарей. Точные места менялись.

— Оттуда различим строй?

— При ясной погоде различимы число кораблей, общий курс и место поворота. Названия не всегда.

— Значит, копия приказа им не нужна, чтобы отметить, где эскадра замедляет ход перед возвращением?

Волин проводит ногтем вдоль входа и останавливается у протраленной воды.

— Если поворот повторится несколько раз, не нужна.

Макаров подвигает к нему карандаш, не отрывая взгляда от кальки.

— Нанесите только фактические линии, которые можете подтвердить.

Волин берёт лежащую под журналом кальку и переводит на карту три курса. На внешнем рейде они расходятся, затем снова сближаются перед узким проходом, причём ни один пока не повторяет другой полностью. Я жду, пока Мансуров сам прижмёт сворачивающийся край кальки чернильницей.

— Где здесь необходимость, а где привычка? — спрашиваю я.

— Сам проход изменить нельзя, — отвечает Волин. — Точки сбора и повороты перед ним можно, хотя выбор невелик.

— Сколько одинаковых возвращений потребуется японскому наблюдателю, чтобы принять один из поворотов за постоянный?

— Двух мало. После третьего я бы уже проверял четвёртый.

Мансуров смотрит на линии, потом на меня, словно проверяя последовательность заданных вопросов.

— Следовательно, неприятелю не обязательно знать наш завтрашний приказ. Достаточно дождаться, когда удобный курс начнут назначать без обсуждения.

Слова произносит он, не я, после чего Макаров рисует поперёк предполагаемого поворота короткую черту, оценивает расстояние до берега и спрашивает у Волина глубину.

— Ночной постановщик сможет пройти здесь после ухода тральщиков, — говорит адмирал. — Утром эскадра пойдёт по вчерашней чистой воде и встретит новое заграждение.

Дитрих перестаёт записывать и смотрит на меня поверх книжки.

— Вы с самого начала вели разговор к минной постановке? — спрашивает меня адмирал.

— Да.

— Почему не сказали прямо?

— Потому что один береговой сектор мог оказаться закрыт мысом, линии в журналах могли не сходиться, а Волин мог назвать другой предел наблюдения. Тогда от моего предупреждения осталась бы только ещё одна уверенная фраза без основания, — объясняю я.