Мастеровой оглядывается на товарищей, но те уже заняты буксирами. Дитрих ждёт ещё несколько секунд и записывает не рассказ, а имя говорившего.
— Зачем? — спрашиваю я, когда мы отходим.
— Хочу знать, сколько времени требуется порту, чтобы случайность обросла очевидцами. Адмиралу понадобилось меньше четырёх часов.
Он прячет книжку, пропускает навстречу носилки с водолазным снаряжением и только потом добавляет, что моему конверту дали две недели.
— Макаров хотя бы действительно приехал в день, когда сняли броненосец, — улыбаюсь я.
— А вы действительно записали пять пароходов до атаки. Для разумного человека оба обстоятельства требуют проверки, остальным достаточно совпадения. В городе уже ищут нового чудотворца, Стужев, если не найдут в адмирале, тогда могут добраться до вас.
— Поэтому вы держите меня под следствием?
— Нет. Под следствием вы потому, что слишком много знаете и не можете объяснить, откуда. А легенду я буду портить из личной неприязни.
Ответ из штаба приходит ближе к вечеру, Макаров просит представить на следующее утро автора сводки, офицера, проверявшего морскую часть, начальника разведывательного отделения и ротмистра, ведущего дознание. Отдельной строкой флаг-офицер требует заверенную выписку из записки, составленной до нападения.
Дитрих перечитывает распоряжение дважды, складывает по прежним сгибам и убирает во внутренний карман.
— Теперь можете считать, что вас заметили.
— Вы говорите так, словно мне повезло, — не понимаю я.
— Если адмирал решит, что перед ним японский осведомитель, билет на поезд обратно вам уже не понадобится, — любезно объясняет Дитрих.
К дому Марии Феликсовны мы поднимаемся после девяти. Дверь моей комнаты распахнута, матрас лежит поперёк кровати с распоротым швом и ощупывает матрас, бельё сложено на стуле чужими аккуратными руками. У печи унтер-офицер просеивает остывшую золу совком, второй проверяет пальцами корешки книг и ставит каждую на край стола. Хозяйка стоит в проходе, прижимая к груди мою зимнюю рубаху, однако смотрит на Дитриха так, будто выбирает место, куда ударить.
— В прошлый раз вы не резали матрас, — произносит она. — Что изменилось?
— Завтра адмирал спросит, где я искал источник сведений, поэтому я не намерен отвечать, что пожалел вашу постель.
— А зачем назвали это осмотром?
— Чтобы вы открыли дверь.
Она переводит взгляд на меня, ожидая возмущения, но сердиться на Дитриха за честный обыск не получается. Если японцы действительно передавали мне сведения, искать следовало именно здесь, пока никто не успел предупредить. Ротмистр осматривает подкладку шинели, проверяет кобуру, пересчитывает патроны в нагане, после чего расписывается в перечне изъятого, где под его подписью не значится ни одной вещи.
Унтер зашивает матрас крупными стежками, от которых ткань собирается гармошкой. Мария Феликсовна молча отбирает у него иглу, распускает половину работы и начинает заново, не предложив людям даже снять шинели. Дитрих оставляет на столе копию предписания Мансурова и предупреждает, что наблюдение за домом продолжится.
— Наблюдайте с улицы, — отвечает хозяйка. — В комнату в следующий раз войдёте с чистыми сапогами.
Когда за ротмистром закрывается дверь, она долго поправляет сбитое покрывало, затем берёт приготовленный для меня ужин и ставит миску на край стола так резко, что щи выплёскиваются на блюдце.
— Это из-за японцев?
— Отчасти.
— А остальная часть?
Я смотрю на повестку из штаба командующего, которую Дитрих оставил рядом с предписанием на обыск.
— Из-за записки, которую я оставил в штабе до нападения.
— Верно написали?
— Не всё. В этом и разбираются сейчас.
Мария Феликсовна хмурится, забирает распорку из матраса и велит есть, пока не остыло. О Макарове она не спрашивает, хотя весь город говорит только о нём. Её сейчас занимает грязь на половике, распоротая постель и то, что завтра меня ведут к адмиралу после сегодняшнего обыска. Уходя, она забирает оба документа, переставляет их подальше от миски и вытирает край стола, где унтер оставил влажный след рукавом.
Конверт я придумал, чтобы Мансуров не решил, будто предупреждение сочинено уже после атаки. Эту единственную задачу бумага выполнила, зато теперь точное совпадение делает меня осведомителем японцев, а любая ошибка превращает в дурака, который угадал половину события и торгуется за остальное. Появившиеся у входа семь пароходов оставляли между подобными объяснениями узкую щель для маневра.
Накануне Мансуров предложил готовить следующие записки в трёх экземплярах, я согласился, ещё не отогрев рук после «Ретвизана». Теперь на столе лежали повестка к Макарову и разрешение на повторный обыск, а ни одна из бумаг не приближала нас к следующей японской атаке, поэтому второго конверта не будет.
Ночью из второй комнаты доносится скрипка, Иван Матвеич начинает один и тот же пассаж, ошибается на верхней ноте, возвращается к началу, пока после пятой попытки Мария Феликсовна не стучит в стену половником. Скрипка умолкает, по коридору проходит её недовольный шёпот, затем дом оседает в тишину. Я лежу на заново зашитом матрасе, слушаю редкие удары портовых молотов и вижу перед собой не лицо Макарова, а нитку на его рукаве, которую никто не снял после дороги.
За стеной начинает храпеть Иван Матвеич, до рассвета его будят дважды, оба раза он ворочается, бормочет и снова засыпает. Я каждый раз успеваю сесть прежде, чем понимаю, что грохот пришёл из гавани, а потолок по-прежнему держится на месте.
Утром двадцать пятого февраля на «Аскольде» ещё не успели разобрать дорожные ящики Макарова. Книги громоздятся на диване в адмиральском салоне, медный футляр какого-то прибора лежит под столом, в проходе матросы спорят, куда поставить сундук с картами. За переборкой ровно работает динамо, от её дрожи незакреплённое стекло временами касается рамы и тихо звенит.
Макаров принимает нас без своей свиты, усадив Мансурова со сводкой справа, Волина с журналами у дивана и Дитриха с серой папкой дознания напротив себя. Сам я остаюсь у края стола, где света из иллюминатора хватает только на руки.
Мне адмирал садиться не предлагает, придвигает ночное донесение к заверенной копии записки, прижимает оба листа ладонью, но начинает не с цифр.
— За первые сутки в Артуре я уже поднял «Ретвизан», хотя даже не видел его повреждённого борта. Вы, если верить этой сводке, потопили семь пароходов, даже не подходя к орудиям. Избавьте мой штаб от обоих подвигов.
Мансуров раскрывает рот, однако Макаров ногтем отмечает две цифры и обращается ко мне.
— Здесь пять судов, а здесь семь. С какого числа намерены начать, подпоручик?
— С семи, ваше превосходительство, — решаюсь я.
— Почему тогда написали пять?
— Число я назвал наугад, ваше превосходительство, — уверенно отвечаю я.
Карандаш Дитриха останавливается над книжкой, Мансуров поворачивает голову так резко, что воротник цепляет щёку, зато Макаров не меняется в лице.
— Повторите точнее.
— Точного числа я не знал, поэтому вписал пять наугад.
— В самой записке про догадку ничего нет.
— Это моя ошибка.
— Удобная ошибка, — говорит Дитрих. — Теперь всё, что не совпало, можно объявить приблизительной частью, а совпавшее оставить точным предупреждением.
— Именно поэтому конверт ничего не доказывает, кроме времени, когда я его запечатал.
Мансуров кладёт ладонь на сводку, не дожидаясь, пока адмирал продолжит.
— Совпало не одно только число заградителей. Дата, способ атаки, направление на главный проход, старые пароходы под каменным грузом появились в записке за две недели до нападения.
— А цемент, уход всех команд и общее число не подтвердились, — отвечает Макаров. — В отчёте это будет стоять рядом, а не в разных приложениях.
Он ждёт, пока Мансуров найдёт три места со словом «подтвердилось» и вычеркнет их, затем берёт заверенную копию.
— Дату тоже назвали наугад?
