Когда журнал «Баяна» переходит к Макарову, между морскими фамилиями там уже стоит моя, вписанная другим почерком, а рядом Вирен кладёт грифельную дощечку.

— Кто поставил подпоручика при мостике?

— Я, — отвечает Вирен. — После попадания переговорные трубы оборвало. Одного рассыльного убило, второго не нашли. Стужев оказался под рукой.

Макаров сверяет четыре передачи и останавливается на последней, где Вирену приходится объяснить отсутствие времени остановившимися часами и ссылкой на батарейный журнал.

— Оставить пустым, пока не восстановите, — решает Макаров. — Приблизительное время мне в боевом журнале не нужно.

Под журналом лежит тетрадь ночных проверок, начатая после моих первых вопросов о заграждении входа. Макаров пролистывает её вместе с Бубновым. Там время подъёма цепи, подписи дежурных, исправленные секторы батарей. В другом деле собраны разные приказы для миноносцев на случай потери огней. Бахирев свёл их в один порядок, по которому сегодня вывел корабли к рейду.

— Это после истории у сходни? — спрашивает Макаров.

— Проверки начались раньше, — отвечает Бубнов. — У сходни он полез напрямик, когда пакет застрял. Взыскание осталось. Изменение приказа тоже.

Макаров велит не разводить их по разным бумагам. Хрущёв тем временем подаёт кальку японских отходов и сразу перечисляет, кто за что отвечал. Я свёл линии из журналов, Волин перепроверил записи постов, коридор для постановки выбирал Хрущёв, восточную кромку перенёс командир минной партии после контрольных пеленгов.

— Значит, поле ставили моряки, — говорит Макаров.

— Моряки.

— К заграждению неприятель вышел под огнём эскадры.

— Да. Свободный курс оставили нарочно. Японцы выбрали его сами.

Макаров проводит карандашом по краю минного поля и велит приложить к делу обе кальки, оставив каждую фамилию возле той работы, которую человек действительно исполнял.

Моя фамилия занимает несколько строк возле сведённых курсов и сегодняшней записи «Баяна». Остальные строки принадлежат портовым командам, поднимавшим цепь, наблюдателям, снимавшим пеленги, минной партии и кораблям, которые огнём оставили неприятелю дорогу к заграждению. Я задавал вопросы, таскал бумаги и несколько раз полез наверх без разрешения, а сегодня носил приказы вместо двух рассыльных, уже не способных этого делать.

«Енисея» среди разобранных дел нет, хотя его исправный корпус виден из окна всякий раз, когда за кормой проходит баржа. Минный транспорт вернулся с обычной постановки, никто в каюте не задаётся вопросом, почему он уцелел, а я и сам вскоре отвожу взгляд.

Дитрих дожидается, пока Хрущёв уберёт кальку, и кладёт перед Макаровым заключение.

— Версию о содействии неприятелю снимаю. Оснований продолжать дознание нет.

Макаров читает до конца и возвращается к строке о двух предсказанных датах.

— Не установили?

— Нет. Проверил доступ, переписку, деньги, связи. По этим двум эпизодам объяснения не нашёл. Всё последующее восстанавливается по нашим документам. Стужев видел несостыковки и лез с ними наверх, чаще без приглашения. Неприятельского источника за ним нет.

— Доверяете ему?

Дитрих снимает соринку с края папки, прежде чем ответить.

— В верности не сомневаюсь. Его выводы всё равно буду проверять. Самому назначать себе службу ему нельзя.

— В этом мы с Мансуровым согласны.

После подписи Макарова Дитрих промокает лист, складывает его в папку, сверяет часы и ставит время на обложке. Закончив запись, он застёгивает ремешок и придвигает к себе следующий документ совещания.

Макаров закрывает журнал «Баяна».

— Вы долго путались у флота под ногами, подпоручик. Сегодня пригодились проверки, которых вы добивались, а на крейсере вы исполнили службу, порученную командиром. Спасибо.

Макаров выходит из-за стола, пережидая первый шаг, на котором раненое плечо тянет весь корпус, после чего сам протягивает руку. Я отвечаю левой, ощущаю сухую ладонь и осторожную хватку, а через секунду адмирал уже возвращается к карте.

Мансуров разворачивает карту Кореи. У Ялу стоят три булавки, через Жёлтое море проведены карандашные курсы, берег Квантуна пока чист. Бубнов кладёт рядом пачку утренних телеграмм. В одной сообщают о транспортах в Чемульпо, другая повторяет тот же слух через Шанхай и добавляет два броненосца.

Макаров обращается к Мансурову.

— Сколько здесь людей, которые видели сами?

— К вечеру разберём цепочки. Сейчас ручаться не могу.

— Разберите. После такого боя каждый пересказчик прибавит по кораблю.

Глаз всё же цепляется за Бицзыво. На карте там ничего нет. Оставлять пометку по памяти нельзя, и я заставляю себя читать телеграмму о Чемульпо вместе со всеми. Если японцы сохранят прежний замысел, признаки появятся в грузах, охранении, движении транспортов. Если изменят, тем более придётся смотреть туда, где факты, а не туда, где лежит старое знание.

Совещание продолжается, но врачебный лист даёт Мансурову повод выгнать меня первым. Вирен выходит следом. На тесной площадке он пропускает вниз матроса с инструментом, дожидается, пока дверь каюты прикроют, и расстёгивает портупею.

Кортик старый, с потёртыми у устья ножнами и небольшой вмятиной на рукояти, номера корабельной оружейной на нём нет.

— Мой, — говорит Вирен. — Получил мичманом. Представление на награду от командира повреждённого крейсера сегодня выглядело бы глупо, да и не мне решать. А это могу отдать сам.

Он протягивает кортик рукоятью вперёд.

— За работу на «Баяне».

— Ваше оружие я принять не могу.

— Можете. У меня на корабле есть другой. Этот жалко, потому и отдаю.

Ножны едут по рукаву, когда я беру их левой рукой, наконечник приходится ловить локтем, причём Вирен видит всё это и терпеливо ждёт, не предлагая помощи.

— При сухопутном мундире не носите. Положите дома, пока рука не заживёт.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Поблагодарите тем, что в следующий раз войдёте на корабль по приказу.

Вирен возвращается в каюту. Матрос освобождает ломик, дверь с тяжёлым скрипом садится в перекошенную раму. Изнутри доносится голос Хрущёва, которому нужны новые пеленги, затем Макаров требует связать телеграммы с именами свидетелей.

Спускаюсь к палубе, прижав кортик локтем, пока в гавани таскают листы железа, принимают раненых и разводят сцепившиеся буксиры. Когда дохожу до трапа, из-за перекошенной двери ещё слышен голос Макарова, требующий назвать первого свидетеля по чемульпинской телеграмме.

У выхода с верхней палубы приходится ждать, пока к пробоине возле передней трубы протащат лист железа, подвешенный на четырёх концах. Он цепляет край настила, уходит обратно вверх, а рабочие у талей тянут каждый в свою сторону под ругань старшего мастера, которому снизу видны одни сапоги.

Дитрих пережидает суету у переборки и, лишь когда железо уводят к носу, достаёт из папки копию заключения с резолюцией Макарова.

— Особое наблюдение снято. Дознание закрыто. Копию оставьте у себя.

Сложить бумагу одной рукой не удаётся. Она мнётся, упирается краем в перевязь, кортик Вирена начинает выскальзывать из-под локтя. Дитрих смотрит, как я воюю с двумя свидетельствами собственной полезности, и на минуту забирает кортик.

Лист железа ударяется о комингс. Сверху выбирают тали, снизу требуют травить, пока мастер не взбирается на две ступени и не велит подать назад на пол-аршина. После этого лист проходит в пробоину, оставив рабочим только подобрать концы.

Дитрих возвращает мне кортик.

— Моя подпись убирает наружное наблюдение, внеочередные расписки и просмотр частной переписки. Приказы начальников она не отменяет. Решите опять, что порядок можно обогнать, отвечать будете как все.

— До сих пор отвечал я.

— До сих пор рядом стоял жандарм, которого при случае можно было обвинить в том, что он довёл невиновного офицера. Теперь в деле останется только ваше имя.