— Значит, две удачи и дурной характер.

— Удача дала даты. Остальное потребовало ума и настырности. Не заставляйте меня хвалить вас точнее, Стужев.

Перо один раз проходит поперёк верхней строки, оставляя обвинение читаемым под свежими чернилами, которые Дитрих осторожно промокает краем бумаги.

Ниже лежат ведомость катеров «Енисея», рапорт о сорванной мине и копия метеосводки, по которым Дитрих искал мой тайный источник. Когда-то я собирал те же бумаги, чтобы задержать минный транспорт в гавани. Теперь он вернулся с постановки, командир не повёл корабль на собственное поле, люди не оказались в ледяной воде, а для остальных никакого другого исхода никогда не существовало. Мне остаётся лишь иногда проверять из окна, на месте ли его трубы.

Дитрих убирает бумаги.

— Дознание закрываю. Особое наблюдение снимаю. Останутся обычные проверки вашего отделения и обычное взыскание, когда снова решите командовать чужой службой.

— Обычное взыскание иногда выходит дороже.

— На то оно и обычное.

Дитрих сводит края папки и проводит ногтем по листам, выравнивая их. Зачёркнутая строка остаётся внутри вместе с новым заключением, после чего он затягивает ремешок на прежнюю дырку.

Копию выдадут после резолюции командующего, а пока Дитрих закрывает папку и отправляет мастерового на Золотую гору с врачебным заключением, велев сообщить Мансурову, что его офицера везут на флагман по вызову Макарова.

Мастеровой мнётся возле двуколки, ожидая приказа следовать за нами.

— Вы на Золотую гору, — повторяет Дитрих. — Подпоручик поедет без вас.

Тот уходит вверх по улице. На перекрёстке не останавливается и не смотрит на витрину, в которой обычно ловил моё отражение.

Катер с «Петропавловска» зажат между угольной баржей и госпитальной шлюпкой. В носу лежат прожжённые сигнальные флаги, возле мотора сложены подписанные мешки с осколками. Нас сажают на корму. Моторист отталкивается багром, выжидает проход между двумя буксирами и только потом даёт ход.

Внутри гавани теснее, чем утром на рейде. Шлюпки возят людей, рабочие команды перебираются с корабля на корабль, баржа с листовым железом стоит поперёк прохода и получает ругань со всех сторон. На берегу толпа встречает криком любой катер, пока не замечает носилки. Тогда перед повозкой раскрывается узкий проход. За ней люди снова сходятся.

Над портом поднимают новый сигнал, который моторист читает по флагам и сообщает механику, хотя тот ничего не спрашивал.

— «Асама» подтверждена. После второго взрыва опрокинулась.

Механик крестится испачканной рукой, продолжая держать маслёнку, а на вопрос Дитриха моторист называет оба береговых поста и пленных, которых уже успели опросить на миноносце.

Теперь штаб может записать четыре названия. Три крейсера, «Касаги», «Такасаго», «Асама», и миноносец «Инадзума». Остальные японские корабли скрылись за горизонтом с теми повреждениями, которые увидели наши посты. Что с ними стало дальше, узнают через несколько дней, если сведения не утонут в городских выдумках. «Ивате» пока существует только на дешёвом листке.

— Для одного боя много, — говорит Дитрих.

— Японцы уже считают, чем закрыть дыру.

Пока катер протискивается между шлюпками, я прикидываю, сколько времени японцы способны уступить после такого боя. Их армия всё равно доберётся морем быстрее, чем русские корпуса пройдут единственную Сибирскую дорогу вместе с лошадьми, снарядами и хлебом, однако конвоям теперь потребуется новое охранение. Того придётся снять крейсера с дозоров либо задержать погрузку, а если он решит спешить, транспорты пойдут меньшими группами, пока «Баян», «Аскольд» и флагман чинятся у стенок. Первым признаком станет пропажа кораблей с тех линий, где их привыкли видеть купеческие капитаны.

В прошлой жизни после первых боёв последовали знакомые сроки, высадка второй армии, Ялу, Кинчжоу и дорога к крепости. Сейчас «Асама» лежит на дне, «Енисей» стоит в гавани, над «Петропавловском» поднят флаг Макарова, поэтому старое место высадки годится разве что для выбора донесений, которые следует проверять внимательнее. Поставить его на карту заранее я уже не могу.

На «Петропавловске» возле передней трубы чернеет пробоина. Водолазы заводят конец под правый борт, на баке снимают выгнутый лист, через люк выбрасывают мокрые койки и битую посуду. Работают тесно, часто мешая друг другу. Один матрос дважды приносит не тот ключ и на третий раз получает его по спине от старшего, потому что ждать объяснений некогда.

Перекошенную дверь адмиральской каюты удерживают ломиком, выпуская портового инженера с ведомостью в руках, который идёт к трапу и на ходу спорит с кем-то внутри о листовой стали. Мы протискиваемся прежде, чем матрос снова усаживает дверь в раму.

Совещание началось давно. Макаров стоит у стола с перевязанным плечом. Бубнов держит ремонтную ведомость, Хрущёв наложил кальку на карту минного района, Волин записывает сроки рядом с перечнем постов. Вирен спорит с инженером флагмана из-за насоса, который тот хочет снять с «Баяна».

— У вас течь удержана, — говорит Бубнов.

— До следующего выхода, — отвечает Вирен.

Макаров обрывает спор. С «Баяна» насос не снимать, порт к утру должен дать другой. Если не даст, начальник мастерских явится с перечнем причин и фамилий. После этого замечает Дитриха у двери, читает заключение врача и показывает мне на стул между Мансуровым и шкафом.

— Садитесь. Мне доложили, что стоять вы умеете хуже, чем спорить.

Пока каюта медленно уходит вправо, я упираю здоровую ладонь в колено и слежу за чаем в стакане Бубнова, чья ровная поверхность выдаёт, что броненосец тут ни при чём.

Мансуров кладёт на стол ленты с двух береговых постов. Время второго взрыва расходится на две минуты. Оба наблюдателя видели, как повреждённый крейсер остановился, принял к борту миноносцы и лёг влево. Один определил силуэт до дыма, второй успел взять пеленг на мачты.

— Название держится? — спрашивает Макаров.

— Оба поста дали «Асаму» независимо. Пленных с «Касаги» и «Инадзумы» опрашивали порознь. Двое назвали её, третий сказал «Токива», однако порядок кораблей у него тот же.

Поскольку пеленги дают заметный разброс, Хрущёв ставит на карте небольшой круг, а Макаров вписывает название в черновик приказа по эскадре.

— Подтверждены «Касаги», «Такасаго», «Асама», «Инадзума». По прочим указывать повреждения. Про «Ивате» в приказе не писать.

Бубнов кладёт рядом городской листок с перевёрнутым крейсером, на который Макаров смотрит мельком, уже протягивая бумагу обратно.

— Пусть вечером печатают обратный ход.

Ответить никто не успевает, потому что за дверью ждёт писарь «Баяна» с книгой потерь, которого Вирен впускает сам. Одного из неопознанных установили по сломанному мизинцу и письму в голенище, это Пётр Мокеев из третьей батареи, тогда как Павел Дорофеев нашёлся в соседнем коридоре живым, хотя сильно обгорел. Вирен вписывает фамилию вместо прочерка и начинает доклад.

На «Баяне» тридцать два убитых, шестеро тяжёлых могут не дожить до вечера. Средняя батарея лишилась орудия, пробоину у угольной ямы пока держат, машины и рулевое целы. По отделениям он говорит подробнее, потому что порту придётся заменить расчёты, сигнальщиков и кочегаров до следующего выхода. Потом идут «Страшный», «Новик», «Аскольд», повреждения самого флагмана.

За переборкой снова берутся за кувалды, от каждого удара стаканы звякают на блюдцах, а Макаров, придерживая пальцем лежащий у журнала погон убитого адъютанта, спрашивает Волина о восточной связи.

Кабель перебит у нижнего колодца, поэтому до ремонта пост передаёт ракетами, а у дороги оставлены два конных посыльных. Контроль уже проводили, ракета дошла, первая лошадь разбила ногу на спуске, второй посыльный привёз запись через девятнадцать минут.

— Пока у вас один рабочий способ, — говорит Макаров. — Лошадь заменить, проверку повторить до темноты.

Волин записывает фамилию ответственного и время повторной проверки, после чего Макаров забирает у Вирена журнал «Баяна». Черновик приказа с четырьмя японскими названиями остаётся под локтем Бубнова, уже наполовину закрытый ремонтной ведомостью.