— Куда?

Писарь устроился у госпитальной двуколки с двумя раскрытыми книгами. Страницы хлопают под локтем, карандаш оставил на пальцах серую кашицу. Он читает бирку, спрашивает фамилию и сердится, когда санитар называет третью батарею.

— Мне человека записывать. Батарею потом починят.

Раненый шевелит губами, писарь пригибается к самому лицу и дважды переспрашивает, пока санитар не касается пальцем уха и не качает головой, показывая, что обе перепонки лопнули.

Носилки несут дальше, к повозке, где трое уже лежат плечом к плечу. Четвёртого укладывают поперёк, сняв с него кобуру, чтобы не давила соседу в бедро. С «Баяна» зовут следующего. Двое кочегаров спускают матроса без сапог, за ними идёт ещё один, поддерживая правый локоть левой рукой. Кисть у него висит ладонью назад. Он смотрит на неё с раздражением, словно ему подсунули чужую вещь, и просит не резать рукав.

На камнях возле колеса размок типографский листок, где над японским броненосцем крупно набрано про гибель «Ивате» и пленение Того, а заголовок обведён синим карандашом. Колесо повозки вдавливает бумагу в грязь вместе с нарисованным кораблём.

У сигнального столика счёт куда скромнее, причём возле каждого названия лежит донесение с временем и подписью. «Касаги» опрокинулся под огнём трёх крейсеров, «Такасаго» подорвался у восточной кромки заграждения и затонул носом вперёд, «Инадзуму» добили миноносцы. Возле «Асамы» оставлена полоска бумаги с двумя пеленгами и карандашным вопросом, поскольку Ляотешанский пост видел пожар в корме и потерю хода, после чего крейсер скрылся за японской линией.

Про «Ивате» в донесениях нет ни слова, а Того никто не брал в плен.

Буксир снова подводит «Баян» к стенке. Швартов выбирают слишком рано, нос крейсера ползёт вдоль камня, кранцы один за другим выдавливает наверх. На палубу спешат портовые рабочие. Старший инженер требует проход к пробоине, врач ругается из-за перевязочного пункта, боцман велит обоим отойти от трапа и ставит двух людей у шлюпочных талей. Тех, кто остался в средней батарее, через сходню не вынести.

Вирен спускается на причал с пластырем над бровью, по краю которого кровь успела засохнуть на виске. На протянутую руку я отдаю дощечку вместе с копией, сделанной у мостика, и он читает их тут же, пропуская мимо носилки и людей с инструментом.

— Здесь времени нет.

— Часы остановились.

— В батарейном журнале найдём. Что артиллерийский офицер сказал при третьей передаче?

Повторяю слово в слово. Вирен просит сказать ещё раз, уже писарю, которого по дороге перехватывает механик с ведомостью повреждений. Писарь слушает нас обоих, сверяет копию и помечает место, где моё чтение сначала оказалось неверным.

— В боевой журнал внесите, — распоряжается Вирен. — С той минуты, когда поставил его при мостике. Дощечку опечатать, исправление оставить целиком.

Писарь задерживает карандаш над строкой и косится на мои погоны.

— В команду зачислить?

— Нет. Запишите, что исполнял.

Писарь уходит, а Вирен принимает у сигнальщика узкую ленту с Ляотешана, на которой уместились четыре времени, две поправки и подпись начальника поста. Прочитав её до конца, он возвращается к первой строке и сверяет интервалы по своим часам.

После первого взрыва «Асама» держалась за своей линией с пожаром над кормовой башней. Через сорок минут рвануло ещё раз. Крейсер потерял ход, сел до верхней кромки пояса, к нему подошли три миноносца. Ляотешан видел, как корпус завалился влево. Восточный пост дал второй пеленг и успел отметить верхушки мачт над водой.

— В штаб флота, — говорит Вирен. — Наблюдения не сводить. Название оставить под вопросом, пока не сравнят силуэты.

Сигнальщик спрашивает, писать ли корабль погибшим.

— Пишите, что он лёг на борт и скрылся до основания мачт. Остальное решит командующий.

Лента уходит на флагман. Вирен разворачивает ведомость механика, и разговор сразу возвращается к «Баяну». Пробоину у угольной ямы придётся закрывать новым листом, в средней батарее потеряно орудие, две переговорные трубы оборваны. Инженер предлагает сперва восстановить ту, до которой легче добраться.

— Начнёте с кормового поста, — отвечает Вирен. — Удобное можете оставить на завтра.

Инженер уже собирается возражать, когда между ним и Виреном проносят завёрнутое в парусину тело рассыльного, после чего объяснять преимущества удобного ремонта он не решается.

Вирен замечает, что я всё ещё стою у трапа.

— С флагмана прислали катер. Вас требуют доставить на «Петропавловск» к часу. Именно доставить. Видимо, читали ваши бумаги.

— До часу доберусь.

— Сначала врач.

У двуколки дожидается Дитрих. Серая папка зажата под мышкой, шинель лежит на сиденье. Мастеровой, два месяца ходивший за мной под видом слесаря, держит колесо госпитальной повозки, пока кучер затягивает гайку. Сейчас он действительно помогает, и от этого его лицо кажется непривычным.

Дитрих просит у писаря запись Вирена, читает её стоя, возвращает и кивает на двуколку.

— В лазарет.

— Макаров ждёт.

— Катер придёт через сорок минут. Успеете получить запрет врача и нарушить его по всей форме.

При первой попытке рукав уходит за спину, пуговицы оказываются сбоку, а обожжённая рука запутывается в подкладке. Дитрих придерживает ворот и ждёт, пока я справлюсь, сохраняя то же терпеливое выражение, с каким прежде проверял сургуч на моих конвертах.

В портовом лазарете больше нет коек. Раненые лежат вдоль стен, под лестницей, возле прачечной, где служители ходят через них с тазами. Во дворе легкораненые сидят на ящиках и держат над головой флаконы для тех, кому повезло попасть в комнату. Фамилии пишут мелом прямо на дверях.

У входа спорят о человеке с «Баяна», на чьей бирке выбито «П. Дорофеев», хотя в судовой книге Павел Дорофеев числится в носовой батарее, а раненого подняли у средней. Писарь с причала требует оставить строку пустой, пока старшина третьей батареи, не видя лица под бинтами, пытается вспомнить заплату на левом сапоге.

— Я сам её ставил. Косо вышло.

Служитель поднимает край одеяла, открывая ровный фабричный шов на голенище, поэтому старшина отворачивается и зовёт кого-нибудь ещё из служивших с пропавшими, пока писарь стирает уже начатую букву.

Врач осматривает меня у окна. Стол занят мичманом с разорванным плечом, поэтому дощечку с назначениями кладут на подоконник. Приходится следить за пальцем, дойти до двери, вернуться по щели между половицами. На обратном пути стена приближается, и я останавливаюсь раньше, чем встречаюсь с нею плечом.

— Тошнило?

— Нет.

— Сознание теряли?

— Не знаю.

Врач смотрит на Дитриха, тот пожимает плечами. Присохшую повязку разрезают вместе с рукавом. Когда марля отходит от ладони, разговор в комнате на время распадается на отдельные звуки. Врач промывает ожог, бинтует заново, ощупывает место над ухом и велит не дёргаться.

— Сотрясение. Лежать четыре часа в тёмной комнате, потом вернуться. При рвоте, двоении, шаткости вернётесь раньше. Верхом сегодня не ездить, по батареям не лазить.

Дитрих спрашивает, разрешены ли корабли.

— Если корабль сам к нему придёт, осмотрю обоих.

Врач пишет заключение, посыпает чернила песком и снова склоняется над мичманом, всё это время кусавшим воротник. Перед иглой тот выпускает ткань из зубов, спрашивает, своим ли ходом вернулся «Новик», и, получив ответ от санитара, опять зажимает ворот. Дитрих садится на пустой ящик, устраивает папку на колене и долго возится с ремешком.

— Про даты снова спрашивать не буду, — говорит Дитрих. — За два месяца мы дошли до места, где дальше либо пытка, либо гадание. Первое я применять не собираюсь, второе в дело не подошьёшь.

— Великодушно.

— Практично.

Он вынимает первый лист, где в верхней строке всё ещё значится возможное содействие неприятелю, и кладёт рядом сегодняшнее заключение оборотом ко мне.

— Начало войны вы назвали заранее. Ночь с брандерами тоже. Объяснить это я не могу. Зато могу проверить всё, что было потом. Денег нет, связных нет, выхода к японским сведениям нет. Вы таскали из наших столов наши же бумаги и находили в них то, мимо чего проходили люди с подходящими погонами.