Оба уходят без ответа. Харитонов ложится шагах в двадцати правее, а Власов занимает восточный угол, откуда видны плетень и начало арыка.

Я устраиваюсь за двумя камнями и вынимаю наган заранее, не дожидаясь, пока разбухшая от сырости кожа снова зацепит мушку. Рукоять холодная и скользкая. В барабане семь патронов. Я провожу большим пальцем по курку и опускаю револьвер за стену.

Телега показывается между фанзами. Лошадь идёт тяжёлой рысью, выбрасывая из ноздрей белый пар. Рядом с китайским возницей на облучке сидит человек в сером халате и придерживает коленями короткую винтовку. В кузове среди мешков видны ещё двое. Один сидит низко, другой стоит над длинным свёртком с жестяной банкой в руке.

Именно он первым замечает Лапшина у дороги.

Его лицо меняется не сразу. Взгляд скользит вдоль стены, задерживается на проломе и возвращается к Лапшину, словно человек за это короткое время успевает проверить несколько выходов и отвергнуть каждый. Потом он прижимает свёрток коленом, срывает пробку с банки и льёт керосин на паклю, подсунутую под стягивающую бечеву.

Лапшин уже держит на прицеле человека с винтовкой. Мне остаётся тот, у кого банка.

— Стой! — кричит Аргузин.

Возница дёргает вожжи. Человек на облучке разворачивает винтовку, а над бортом телеги вспухивает головка зажжённой спички.

Я поднимаю наган.

Спуск оказывается тяжелее, чем помнится по стрельбищу. Мушка на мгновение цепляется за серую грудь, но телега подпрыгивает на колее, и выстрел уходит выше. Вспышка выбеливает стену, отдача ломает кисть вверх. Пуля врезается в край борта, выбивает щепу и швыряет её человеку в лицо. Он дёргается, однако спички не выпускает.

После первого выстрела двор теряет глубину. Звуки становятся глухими, будто уши залило водой, а из предметов остаются только движущиеся пятна. Я вновь нахожу серый халат, уже не разбирая ни лица, ни рук, и нажимаю второй раз.

Человека разворачивает боком. Он ударяется рёбрами о борт и оседает внутрь телеги, но рука успевает опуститься. Спичка касается пакли. На серой ткани под мышкой быстро проступает тёмное пятно, а изо рта вместе с воздухом вылетает кровь. Он пытается вдохнуть ещё раз и не может, только открывает рот, царапая ногтями доску.

Почти одновременно бьёт короткая винтовка. Возле моего лица камень лопается белой пылью, мелкие осколки секут щёку и набиваются между зубами. Лапшин падает на колено и отвечает. Вслед за ним стреляют ещё двое. Грохот, запертый каменными стенами, не уходит в поле, а мечется по двору, ударяя в грудь при каждом новом выстреле.

Возница бросает вожжи и закрывает голову руками. Телегу заносит. Узкое левое колесо соскакивает с твёрдой колеи, проваливается в канаву и ударяется ступицей о камень. Оглобля ломается с сухим треском. Возницу срывает с облучка и бросает под бок телеги, где его ногу прижимает обломком. Лошадь падает на передние колени, сдирая кожу до кости, пытается подняться и только глубже загоняет обломанную оглоблю себе в бок.

Пакля сначала горит низко, почти без дыма. После удара банка опрокидывается, керосин растекается между мешками, и пламя с тяжёлым вздохом поднимается над бортом. Огонь добирается до рукава раненого. Ткань чернеет, съёживается и прилипает к коже. Человек пытается сбить пламя ладонью, но пальцы уже не слушаются. Вместо крика из него выходит влажный, прерывистый хрип.

Запах керосина быстро забивает запах пороха. Потом к нему примешивается палёная шерсть, горелая кожа и тёплая кровь. Лошадь кричит так, что на несколько мгновений заглушает стрельбу. Возница под телегой тоже кричит, но человеческий голос тонет в лошадином.

Сидевший среди мешков выскакивает к дороге. Следом через противоположный борт переваливается ещё один человек, до сих пор скрытый грузом, и бежит через огород к восточной стене. Стрелок с короткой винтовкой спрыгивает с облучка, прикрывая лицо от огня. Он стреляет ещё раз почти на ходу, затем скрывается за телегой и появляется уже в огороде.

Люди Лапшина видят беглецов лишь обрывками между дымом, бьющейся лошадью и своими товарищами. Стрелять через весь двор сейчас означает выбрать русского вместо неприятеля. Лапшин с двумя стрелками уходит за первым беглецом, а Аргузин указывает мне на тех, кто направился к восточной стене.

— Стужев, этих перехватить. Харитонова и Власова берите.

Я вскакиваю, всё ещё не слыша собственного дыхания.

— Власов, через плетень. Харитонов со мной. Не сближаться.

Оба поворачиваются на голос.

— За мной.

Мы выскакиваем через восточный пролом. Ближний беглец уже пересекает грядки, проваливаясь сапогами в размокшую землю. Серый халат путается у него в ногах, человек срывает его на ходу, оставаясь в тёмной куртке без знаков и с револьвером в руке. Стрелок с винтовкой берёт правее и первым исчезает между низкими стенами. Ни тот, ни другой даже не оглядывается.

«Люди, заранее знающие путь отхода, не тратят время на проверку погони», — наглядно вижу я.

За спиной трещит огонь на подводе. Крик лошади постепенно теряет силу и становится хриплым, словно животное медленно душат натянутой верёвкой. Ближний беглец сворачивает между оградами, плечом валит подрезанный плетень и прыгает. Харитонов успевает разогнаться и едва не уходит за ним. Я хватаю его за ремень, кожа режет пальцы, а Харитонов ещё два шага скользит по краю, увлекая меня следом.

— Стоять. Вниз не лезть, — сердито шиплю сам.

Он останавливается сразу. Власов замирает у стены, тяжело втягивая воздух. Снизу доносится топот. Один человек бежит к каменной трубе под дорогой, но второй ритм обрывается гораздо ближе. Кто-то выбрался и теперь движется по твёрдой земле, стараясь не задевать камыш.

Я уже слышал такое в пятнадцатом году. Тогда немец нарочно гремел сапогами в ходе сообщения, а его товарищ, уже раненый, выбрался на бруствер, поджидая нас, пока мы провожали слухом первого. Нашли его лишь вечером, истекшего кровью, возле разбитого пулемёта. Воспоминание возвращается без лиц и названий, одним только неверным ритмом двух пар ног.

— Харитонов, держи изгиб из-за камня. Щель в стене не открывай. Власов, назад и правее. Обойди стену снаружи, к пролому не подходи. Я остаюсь здесь.

— Есть.

Власов уходит пригнувшись, и камыш быстро скрывает его ноги. Харитонов опускается за камнем на колено, кладёт винтовку на край и направляет ствол. На дне лежит брошенная куртка, дальше тянутся слишком отчётливые следы. Каблуки отпечатались целиком, носки глубоко проломили сухую корку.

«Здесь человек нарочно бежал тяжелее и медленнее, чем мог, чтобы мы видели не его, а оставленный им путь», — догадываюсь я.

Харитонов успевает повернуть только глаза. Над низкой стеной вспыхивает выстрел. Ткань на его левом плече лопается по шву, в камыш летят тёмные капли. Харитонов не отлетает и не разворачивается. Тело просто подламывается, будто из него вынули одну из опор, стрелок валится набок, всё ещё сжимая винтовку правой рукой.

Я стреляю в серую вспышку над камнями. Третий выстрел выбивает из кладки белую крошку. Осколки царапают губы, известковая пыль смешивается с пороховым дымом и остаётся на языке сухой горечью.

Из каменной трубы отвечает револьвер. Пуля взбивает землю перед лицом Власова, он прижимается к ограде, однако назад не отходит.

Один засел возле трубы и держит Власова, второй лежит за стеной напротив меня. Между ними Харитонов, привалившийся к камышу. Левая рука прижата к груди, кровь уже просачивается между пальцами и тянется по локтю к земле.

— Жив?

— Пока да.

Я смещаюсь к краю. Под сапогом ломается сухой стебель, пуля немедленно ударяет в камень перед лицом. Крошка снова сечёт щёку, рот забивает пылью. В правом ухе исчезает весь звук, но мир продолжает двигаться, правда теперь делает это за тонким непрерывным звоном.

Стрелок за стеной сторожит меня. Человек у трубы держит Власова. Харитонова они, вероятно, уже вычеркнули. Раненый лежит неподвижно, и только кровь возле его локтя понемногу впитывается в сухую землю.