Я ловлю взгляд Власова, показываю два пальца вправо, на следующую ограду, и получаю едва заметный кивок.

В камыше лежит длинный ивовый прут. Я насаживаю на него фуражку, прижимаю рукавом к тулье и медленно поднимаю над камнем один только верх. Выстрел срывает фуражку и ломает прут возле пальцев. В то же мгновение Власов перебегает к соседней стене.

Человек у каменной трубы высовывается, чтобы перенести огонь на него. Я вижу его правое плечо, напряжённую кисть и чёрный круг револьверного ствола. Четвёртый мой выстрел точно приходится в верх плеча. Рука раскрывается, револьвер падает. Сам стрелок ударяется лицом о каменный край трубы, но не падает внутрь и сразу тянется к оружию левой рукой.

Второй уже понимает, что его обходят. Над стеной показываются голова и плечо. Я стреляю пятый раз, однако беру выше. Пуля срезает кусок сухой глины, беглецу на волосы сыплется земля. Он падает, перекатывается, снова поднимается и оставляет винтовку у стены, а в руке у него появляется короткий пистолет.

Харитонов, опираясь на правый локоть, подтягивает винтовку. Левой рукой он работать не может, поэтому кладёт цевьё на камень, прижимает приклад к плечу и стреляет почти вслепую. Грохот глухо толкается в потерявшее слух ухо. Пуля проходит мимо, но человек шарахается и на мгновение исчезает за стеной.

Стрелок появляется в проломе шагах в пятнадцати. Он видит меня, пытается выпрямить руку с пистолетом и задевает стволом камень. Я успеваю увидеть, как дрожит моя мушка на его груди.

Шестой выстрел не отбрасывает человека. На тёмной куртке появляется небольшая складка, словно ткань кто-то дёрнул изнутри. Беглец останавливается, но его рука продолжает движение. Пистолет вспыхивает, что-то с силой хлещет меня по ноге, прожигая ткань и кожу над коленом.

Противник делает шаг назад и упирается спиной в стену. Ноги медленно складываются. Он садится на землю, продолжая держать пистолет обеими руками, хотя ствол уже смотрит в грязь.

Харитонов снова подтягивает винтовку.

— Не надо.

Тело у стены ещё дышит. Каждый вдох выходит с влажным хрипом, на губах появляется розовая пена. Пальцы удерживают оружие скорее судорогой, чем волей. Когда рука опускается на землю, пистолет выскальзывает сам.

Возле каменной трубы начинается борьба. Камни стучат один о другой, кто-то вскрикивает по-китайски, затем Власов ругается и требует бросить оружие. Я поднимаю наган, в барабане остался всего один патрон.

Раненый вываливается из трубы, его правая рука висит плетью, в левой зажат складной нож. Власов идёт следом, удерживая винтовку поперёк тела и почти упирая штык в спину. Наш стрелок оказывается у него за плечом, прямо на линии огня. Палец уже выбирает тяжёлый ход спуска, когда между мушкой и раненым появляется серая спина Власова. Я выношу палец на скобу.

— Власов, вниз! — кричу я.

Власов бьёт пленного прикладом под колени и падает вместе с ним, уходя в сторону. Нож прочерчивает по рукаву светлую полосу, не достав до тела. Харитонов переводит винтовку на лежащего человека, тот видит ствол, следом смотрит на оставшийся в моей руке наган и разжимает пальцы.

Нож падает на сухую землю.

— Руки к голове.

Он не понимает слов или делает вид что не понимает. Власов отбрасывает нож и поднимает его, ухватив за пояс. Раненую руку назад не заводит, связывает запястья перед грудью. Пуля прошла через верх правого плеча и вышла ниже лопатки. Кровь стекает по неподвижной руке, собирается на кончиках пальцев и падает с них размеренно, как вода с края крыши.

Лежащий у стены перестаёт дышать. Изменение почти незаметно. Просто грудь больше не поднимается, а розовая пена остаётся на губах и начинает темнеть.

Звон в ухе понемногу отступает. Сперва возвращается треск огня, потом крики со двора. Последним становится слышно собственное дыхание, слишком частое и громкое.

Пистолетная пуля прошила складку штанины и скользнула по коже над коленом. Кровь уже дошла до голени, однако нога держит. Харитонов тем временем садится, его левый рукав промок от плеча до локтя и липнет к телу.

— Покажи, — обращаюсь к нему.

— Царапина, ваше благородие.

— Это решит фельдшер потом, сначала я гляну.

Я раскрываю его складной нож и разрезаю рукав вдоль шва. Пуля прошла по наружной стороне плеча, оставив глубокую рваную борозду. Кость, насколько можно судить без ощупывания раны, цела. Кровь не бьёт толчками и заметно слабеет, когда Харитонов перестаёт двигать рукой. Жгут здесь только погубил бы то, что осталось ниже раны.

В ранце Харитонова лежит перевязочный пакет. Пальцы скользят по оболочке, поэтому нитку приходится надорвать зубами. Я не касаюсь внутренней стороны подушечки, прижимаю её к ране и веду бинт косыми оборотами через плечо и под мышкой. Только теперь начинают дрожать руки. Первый оборот приходится снять, потому что он лёг складкой и сразу пропитался по краю.

— Пальцами двигай.

Харитонов сгибает их по одному. На безымянном задерживается, но всё-таки подчиняет и его.

— Стрелять сможешь?

— Правой смогу. Левой я и раньше толком не умел.

Власов отдаёт свой перевязочный пакет. Пленному я закрываю оба отверстия, не пытаясь промывать глубокую рану в поле. Он следит за моими пальцами и ни разу не поднимает взгляда. Только когда бинт проходит возле подмышки, по его лицу пробегает судорога.

Собственную ногу я промываю водой из фляги и закрываю оставшейся чистой полосой марли. Кожа горит, но колено сгибается, значит, идти смогу.

— Японец? — спрашивает Власов.

— Пока человек с оружием.

— По мне он вполне определился.

Со стороны двора зовёт Аргузин.

Назад идём тем же путём. Харитонов держится на ногах, прижав винтовку правым локтем. Пленный спотыкается на каждой грядке. Власов придерживает его за пояс, помогая ровно настолько, чтобы тот не упал и не разорвал повязку.

Телега горит только по краям. Пламя и растёкшийся керосин уже засыпаны землёй, мокрые доски шипят под золой. Человек, которого я сбил вторым выстрелом, лежит возле колеса под пропитанной водой шинелью. Из-под края выступает обгоревшая кисть. Пальцы стянуты огнём и уже не похожи на человеческие.

Китайского возницу перенесли под навес. Голень у него выгнута в сторону. Лапшин не пытается вправлять перелом, а осторожно укладывает ногу между двумя рейками и стягивает их полосами ткани. При каждом новом обороте тот стонет и просит воды, но не вырывается.

Лошадь лежит возле канавы, вытянув шею. На передней ноге содрана кожа, ниже колена конечность выворачивается при каждом судорожном движении. Обломанная оглобля вошла в бок, шерсть вокруг раны напиталась кровью и прилипла к рёбрам.

Аргузин смотрит на животное несколько секунд и кивает Лапшину.

Унтер отсылает людей за стену. Подходит к голове лошади, кладёт ствол винтовки за ухом и долго устраивает его так, чтобы не пришлось стрелять второй раз. Одиночный выстрел звучит отдельно от недавнего боя. После него копыта ещё несколько раз скребут землю, затем двор становится тише, чем был до нашего прихода.

— Первый ушёл, — докладывает Лапшин. — Отстреливался до камышей. Дальше след к берегу. Гнаться не стал.

— Правильно, — отвечает Аргузин. — Ендржеевский там.

Он осматривает повязку Харитонова, мою прорванную штанину и пленного.

— Сколько их было там?

— Двое. Один мёртв. Второй здесь.

— Наши?

— Харитонов ранен. Власов цел.

— Сколько стреляли?

— Шесть раз.

Аргузин смотрит на наган в моей руке.

— Остался один?

— Да.

— Отдайте Лапшину. Он перезарядит.

Я собираюсь возразить, но только теперь замечаю, что ствол ходит мелко и часто. Во время стрельбы руки не дрожали. Лапшин принимает наган, отводит его в сторону и убирает в свою кобуру, не открывая барабана посреди двора.

Лапшин вытаскивает из-под обгоревших досок промасленный пакет. Наружный слой почернел, внутренний приходится раскрывать кончиком ножа. Подмокшие листы спеклись по краям, и бумага расслаивается при каждом движении ножа. На одном сохранилась береговая линия, несколько отметок глубины, стрелка течения и неполная таблица часов полной и малой воды. Название сгорело вместе с правым углом. На обороте уцелел отрезок дороги от берега к большой колее.