Возле цифр стоят японские знаки, которых Ян прочесть не может.

На дне телеги находят ручной лот. Свинцовая гиря лежит отдельно, тонкий линь намотан на деревянную рамку. Нижние несколько саженей верёвки ещё влажны и затвердели от соли. Под мешками обнаруживаются фонарь с жестяной заслонкой и свёрток бамбуковых реек. Из погреба подают ящик с ременной упряжью, мешки овса и две новые оси.

Ни оружия, ни боеприпасов нет, поэтому назвать двор военным складом и перестать задавать вопросы не получится.

В отдельном ящике лежат тонкие бамбуковые бирки с зарубками. Некоторые расколоты вдоль, причём скол на одной половине точно входит в скол другой. Ян раскладывает их на земле и объясняет, что такие бирки могут служить расписками при найме. Одну часть оставляет хозяин подводы, вторую получает наниматель. При расчёте половинки складывают вместе, и подменить их невозможно из-за формы скола и зарубок.

— Сколько? — спрашивает Аргузин.

Ян раскладывает половинки.

— Одиннадцать. Совпали две пары.

Я пересчитываю.

— Тогда это не меньше девяти отдельных расчётов. Две законченные пары и семь половинок.

— Если для каждого найма делали новую бирку, — добавляет Ян. — Одну могли использовать несколько раз. Без хозяев остальных половинок точнее не скажу.

Пленного усаживают возле стены. На китайские вопросы Яна он не отвечает и не меняется в лице, когда переводчик переходит на корейский. Лишь услышав несколько японских слов, он слишком быстро отводит глаза.

— Понимает, — говорит Ян.

— Это ещё не ответ, — замечает Аргузин.

Возницу зовут Чэнь Го. Телега ему не принадлежит. За эту ночную поездку пообещали столько, сколько обычно удаётся заработать за неделю. Два дня назад он уже вывозил отсюда ящик к бухте, где груз приняла рыбацкая лодка. Вчера отвёз овёс на склад севернее. Сегодня должен был забрать последний фонарь, верёвку и бумаги.

— Куда отвезти? — спрашивает Аргузин.

После перевода Чэнь называет постоялый двор за Дальним. Там телегу должен был принять человек с подходящей половиной бирки. Его имени возница не знает. Одного вооружённого пассажира он видел прежде, остальные появились только этой ночью и между собой говорили тихо, на незнакомом языке.

— Почему всё вывозили сейчас?

Чэнь отвечает долго. Несколько раз сбивается на жалобы о ноге, просит воды и пытается приподняться. Ян возвращает его к вопросу.

— Четыре дня назад с моря пришла лодка. После неё помощник торговца велел очистить двор за пять ночей. Сказал, прежний порядок больше не годится. Всё, что связано с берегом, увезти на север. Рис и овёс оставить до последней поездки.

Четыре дня назад в Артуре ещё вытаскивали раненых из разбитых корабельных помещений, а здесь кто-то уже менял маршруты. Само совпадение ничего не доказывает. Двор могли очищать из-за полицейской проверки, пропавшего погонщика или обычной ссоры между посредниками.

Однако погибшие японские корабли меняют не только положение на море. Русской эскадре нужен ремонт, зато каждая неделя сокращает число повреждённых кораблей и даёт «Енисею» время для новых постановок. Если японский замысел держится на быстроте, после потерь его могут вовсе не отложить, а еще сильнее сжать, чтобы начать высадку, пока Артур и его корабли ещё латают пробоины.

Ручной лот, часы воды, закрытый фонарь и поспешный перенос береговой сети слишком хорошо укладываются в такую подготовку. Последней связующей бумаги у нас нет, именно её пытался сжечь человек на телеге.

— Наниматель знал время смены постов? — спрашиваю я.

Чэнь кивает ещё до окончания перевода. Телегам велели проходить восьмой пост между часом и двумя, не приближаться к одиннадцатому и сворачивать у соляного двора. Фонари запрещалось зажигать, погонщикам нельзя было окликать лошадей. На случай русской проверки заготовили объяснение о соли, которую будто бы везут в Дальний.

— Он не только дороги мерил, — говорит Лапшин. — Он наши смены мерил.

— Для этого достаточно неделю посидеть в деревне, — отвечает Аргузин. — Предателя пока не придумали.

Старик у стены вслушивается в перевод и наконец начинает говорить сам. Ян обрывает отступления, задаёт короткие вопросы и всякий раз возвращает его к месту и времени. Жители видели телеги, но молчали. Люди соляного торговца платили за корм серебром, русский пристав мог предложить только обещание не отобрать подводу. Японцев старик не видел, вооружённых людей принимал за хунхузов.

Аргузин узнаёт имена старосты, владельца сгоревшего двора и двух продавцов овса. Ян записывает ответы, затем заставляет старика повторить показания в другом порядке. В двух местах старик путается, но время появления телег и имя торговца называет одинаково.

К известковой печи добираемся после восьми. Ендржеевский уже ждёт, а возле его сапог лежат мокрый фонарь с заслонкой и один вымазанный глиной бамбуковый колышек. Остальные он велел оставить на месте под охраной.

Ушедший от телеги добрался до бухты. За каменной косой его ждала лодка, которая отошла прежде, чем береговая группа успела спуститься к воде. Ендржеевский запретил стрелять. Кроме вооружённого человека в лодке сидели четверо рыбаков, а с трёхсот шагов невозможно понять, кто из них сообщник, а кого заставили грести.

— Значит, один ушёл, — говорит Аргузин.

— Один, которого видели. На берегу нашли ещё две тропы. Возле одной в прикрытой камнями яме лежал фонарь. Рядом были поставлены три пары таких колышков, линия шла от воды к дороге. Остальные ямы пока пусты.

Осмотрев Харитонова, Ендржеевский велит двум стрелкам немедленно отвести его к посту. Пленного укладывают на освобождённую телегу рядом с Чэнь Го. Мёртвых накрывают циновками. Из соседней фанзы приводят лошадь. Ян составляет хозяину расписку от имени полка, указывает масть, примерный возраст и время найма. Ендржеевский проверяет каждую строку, подписывает лист и собственноручно добавляет, что животное принято без повреждений.

— Что имеем? — спрашивает он, когда телега готова.

Аргузин докладывает без украшений. Телеги ходили не меньше трёх ночей, двор служил перевалочным местом. Из четверых вооружённых людей двое убиты, один взят, один ушёл. Ранены Харитонов, пленный и возница. Найдены одиннадцать половинок расчётных бирок и лист с промерами берега. По показанию Чэнь Го, двор велено очистить за пять ночей.

Ендржеевский берёт обгоревший лист за уцелевший угол. На рисунке берег обрывается чёрной полосой.

— Где это?

— По этому куску Ян не определяет, — отвечает Аргузин. — Название выгорело.

Ендржеевский смотрит на меня.

— Стужев?

Память подставляет слово раньше, чем я успеваю дочитать уцелевшие цифры.

Бицзыво.

В прежней войне первые части армии Оку начали сходить там на берег двадцать второго апреля. Эту дату теперь следует отбросить. География остаётся прежней, но календарь уже сломан. Название на листе не сохранилось, поэтому память даёт только направление для проверки, а не доказательство.

— В первую очередь проверил бы Бицзыво.

Аргузин переводит взгляд с меня на карту.

— Почему?

— Там очень мелко. К берегу можно подойти на малых судах и только на полной воде. Во время отлива обнажается широкая полоса труднопроходимого ила, зато отсюда есть выход к железнодорожной линии и дорогам полуострова. Такому месту нужны промеры, часы полной воды и заранее отмеченный путь для подвод. Девяти расчётов мало для армии, но для береговой сети, проводников и первых складов достаточно.

— Вы уверены?

— В месте нет. В том, что японцы станут торопиться, уверен больше. Каждый выигранный нами день возвращает в строй повреждённые корабли. Сначала следует проверить Бицзыво, затем соседние бухты. В донесении я бы не называл его установленным местом высадки.

Ендржеевский снова рассматривает промеры.

— Так и напишем. Бицзыво проверить в первую очередь. Место высадки не установлено.

Он зажимает обгоревший лист между двумя сухими досками.