— Проводники? — спрашивает Аргузин.

— Ян найдёт двух через разных старост, — отвечаю я. — Каждый проведёт только свой участок. Если один знает весь путь, вместе с ним весь путь можно купить или выбить.

— После второго сигнала жду опоздавших семь минут.

— Семь. Потом идём к запасному месту и не возвращаемся на звук стрельбы.

Ендржеевский ставит возле двух дорог одинаковые отметки, раскрыв список имущества, Левберг ведёт ногтем от пироксилиновых патронов к капсюлям в отдельной коробке, бикфордову шнуру, кусачкам, коловоротам и проволоке. Семёнов перечёркивает треть зарядов, сапёр следит, как перо проходит через цифру, но руки к листу не тянет.

— Если нас отрежут, второй выдачи не будет.

— Если вас отрежут, лишний пуд пироксилина не накормит людей и не понесёт раненого.

Левберг вписывает на освободившееся место две складные пилы и подвигает список ко мне.

— Рельс можно испортить без взрыва. Взрыв любят потому, что его слышит начальство. Неприятель тоже слышит.

На краю стола всё время лежит вторая папка. Семёнов подтягивает её лишь после того, как адъютант уносит списки. На верхнем листе стоит моя фамилия. Ниже перечислены служба при разведывательном отделении, действия во время морского боя, сегодняшний выход, раненый Харитонов, пленный и доставленные бумаги. В самом низу адъютант оставляет две чистые строки.

Семёнов раскрывает папку, но перо оставляет в чернильнице.

— Этот лист пойдёт с Аргузиным. Его заключение решит, появятся ли здесь слова о производстве в поручики.

Аргузин закрывает папку и кладёт поверх своей карты.

— Понял.

Полковник открывает часы, крышка ударяет о корпус и отскакивает.

— Рабочий состав уходит на север в одиннадцать сорок. Следующий назначен утром, но путь занят воинскими и хозяйственными составами, и начальник дороги за него не ручается. Поедете сегодня. До отправления три часа двадцать минут.

Для Семёнова девятнадцать исчезнувших подвод, фонари и морская сводка означают только одно. Восточный берег следует проверить сейчас, пока проверять ещё есть кого. Я вижу второй счёт, здесь береговая команда уже сворачивает сеть, нанимает транспорт и жжёт бирки. Три утопленных крейсера и один миноносец не подарили нам время.

Я оставляю это при себе. На столе достаточно настоящих бумаг, чтобы отправить партию, и ни одной, которая позволила бы объяснить календарь. В копии приказа строка со сроком возвращения остаётся незаполненной.

Когда я вхожу в комнату, денщик уже разложил на кровати бельё, сухие портянки, запасную гимнастёрку и две пары брюк, а рядом раскрыл сундук. В него можно уложить половину комнаты, но до станции сундук не донесёт ни один из людей, которых мне дали возвращать живыми.

— Два комплекта белья. Брюки одни. Всё остальное обратно.

Денщик берёт верхнюю рубаху, потом задерживает руку над сундуком.

— А его на станцию нести?

— Останется здесь.

Я достаю из стола полевую книжку, карту с собственными пометками и запираю ящик. Ключ помещается в часовом кармашке, но при каждом шаге упирается в бедро, а денщик уже протягивает ладонь, ожидая его.

— Запасной у Волина. Если две недели не будет ни меня, ни известий от партии, передашь ему бумаги.

— А этот?

— Этот беру. Стол мне ещё понадобится.

Он кивает, затягивает ремни ранца, подсовывает под клапан кусок хлеба с холодным мясом и обматывает флягу полотенцем, чтобы она не стучала о котелок.

На станции Аргузин считает людей не по головам, а по местам в цепи. За охотниками идут сапёры, затем четыре вьючные лошади, последними Нечаев и Седых проходят вдоль вагонов и проверяют затянутые подпруги. Рабочий состав уже подан, пар из-под машины стелется по платформе, скрывая сапоги, и дневальный с последним ящиком появляется из него тогда, когда начальник станции поднимает фонарь.

В телеграфной комнате за мутным стеклом кто-то диктует номер ленты. Женский голос просит повторить последнюю цифру, и на одно мгновение я принимаю его за голос Ляховой. Затем отвечает другой голос, старше и глуше. Я не останавливаюсь.

В товарном вагоне пахнет сырыми досками, конским потом и пироксилином, который Левберг велел держать подальше от железной печки. Аргузин назначает первую смену у дверей, вторую возле вьюков, после чего указывает мне и сапёру на две свёрнутые попоны.

— Стужев и Левберг спят до Пуландяна. Там головы понадобятся больше, чем здесь глаза.

Я отвечаю, но зевок ломает слово посередине. Ранец идёт под голову, ключ от стола упирается в бедро через сукно, и я перекладываю его в нагрудный карман, чтобы не потерять во сне. Полевая книжка ложится рядом, между обложкой и картой шуршит сложенная копия приказа без срока возвращения.

Состав дёргается. Где-то впереди ударяются буферы, толчок проходит от вагона к вагону и добирается до нас уже ослабевшим. Я успеваю услышать два стыка, а третий проходит сквозь сон вместе с последним крепостным огнём за поворотом.

Меня будит лошадь.

Состав идёт под уклон, удары колёс на стыках редеют, в промежутки между ними пролезает звук, которому в вагоне взяться неоткуда. Одна из вьючных жуёт удила, коротко и деловито, с перерывами на выдох, от этого звука я и просыпаюсь раньше, чем от голоса Аргузина. Телеграфные столбы проходят всё медленнее, пока провода не перестают сливаться и не расходятся на отдельные нити. Поезд ещё идёт, а Аргузин уже стоит у дверей и считает людей. В темноте он делает это пальцем по плечам, задерживаясь на каждом на долю секунды.

— Пуландян через пять минут. Лошадей выводим после платформы, там настил шире. Заряды из вагона не трогать, пока Левберг не проверит ящики.

Состав останавливается не у пассажирского здания, а возле пакгауза с мешками гаоляна.

Всю платформу освещает один фонарь, который начальник станции держит над головой. Другой рукой он прижимает к груди шинель, надетую поверх. Он читает наш приказ дважды, сперва бегом, потом внимательно с самого начала. После резолюции оглядывает вагоны так, как оглядывают вагоны в надежде найти в них ещё одного офицера с бумагой поудобнее.

— Из Артура вас ждали утром.

— Утро началось, — отвечает Аргузин. — Что прошло на север после полуночи?

— Санитарный в час десять. Товарный без четверти три, я его на двенадцать минут задержал, паровоз воду брал. На юг ничего.

— Провода?

— Оба исправны. С Дальним говорили в три сорок. С Вафангоу минуту назад.

Отвечает он быстро и без запинок, а фонарь у него в руке ходит вместе с дыханием, так что свет поднимается к козырьку Аргузина и опять сваливается на рельсы. За водокачкой стоят две пустые платформы. На одной сложены запасные шпалы, вторую уже сцепили с вагоном путевого инструмента.

Пока сапёры снимают ящики, я ухожу в конец платформы, откуда видна восточная дорога. В старых колеях держится вода, поверх неё идут свежие следы, все в одну сторону, от станции.

Нечаев присаживается рядом на корточки и трогает отпечаток костяшкой пальца.

— Перед дождём прошли. Шесть подвод. Может, семь.

— Груз?

— Пустяковый.

Он показывает на камень посреди колеи. Обод перескочил через него и лёг обратно на землю сразу, не протащив помеху за собой.

— Тяжёлая телега его бы вдавила. Тут места занимают больше, чем везут.

Он вытирает костяшку о штанину и поднимается.

Подводы могли идти за рыбой, за солью, за камышом на крыши, за людьми на весенние работы. Каждая причина хороша сама по себе ровно до той минуты, пока не вспомнишь возчиков, которым в Артуре заплатили вперёд серебром.

Путевого сторожа приводят от северной стрелки, где он ночевал в будке. Телеги он видел и насчитал не шесть, а девять. В кузовах у них лежали свёрнутые циновки и длинные жерди. У крайней фанзы к ним пристали двое пеших, одного сторож принял за рыбака из-за сети через плечо.

Разбуженный станционный рабочий слушает это, зевает в кулак и говорит что-то Яну.