На третьем листе пристав из Дальнего сообщает о постоялом дворе. Дверь на кухню остаётся открытой, в печи находят свежую золу и обугленные половинки расчётных бирок. Хозяин, мальчик и двое постоянных жильцов исчезают до прихода полиции. В конюшне оставлены три лошади, зато книги найма, деньги и тёплая одежда унесены.

— Когда проверяли двор? — спрашивает Аргузин.

— Через час после получения артурского запроса, — отвечает Ляхова. — Соседняя лавка закрылась ещё раньше. Сторож уверяет, что ночью ничего не видел, хотя сам снял засов с переулка.

— Значит, человек с берега успел предупредить.

— Значит, двор узнал об опасности, — поправляет Ендржеевский. — Кто именно принёс весть, мы не знаем.

Семёнов дочитывает лист до подписи и проводит ногтем по обгоревшим биркам, нарисованным приставом на полях.

— За исчезнувшими уже идут?

— Начальник участка выставил людей у станции и северной дороги, — говорит Ляхова. — Мансуров просит не снимать для погони наружные посты. После предупреждения они покажут полиции столько удобных спин, сколько понадобится.

Семёнов поднимает глаза на Ендржеевского.

— Согласен. Двор оставить полиции, людей с наружных постов не снимать. За первой спиной, которую нам покажут, не бежать.

Адъютант записывает распоряжение поперёк полицейского запроса и подаёт его на подпись. Посредника не находят, постоялый двор опустошён, у полиции остаётся зола. Противник не ждёт, пока мы соберём доказательства в одну папку. Он сжигает папку и меняет дорогу.

Подвигая мне морскую сводку, Ляхова цепляет край листа тонким порезом на среднем пальце. Она освобождает бумагу, заканчивает пятую строку в журнале передачи и привычно растирает правое запястье.

Я отвожу взгляд раньше, чем она замечает. Между нами лежат служебная папка и одно объятие, которому я не сумел придумать правдоподобного объяснения.

— Что из этого можно доложить как установленное? — спрашивает Семёнов.

Вопрос обращён ко мне, и Ляхова убирает руку с запястья.

— Японцы готовят морскую перевозку, для которой не требуется оборудованная гавань. Связанная с берегом сеть после нашего выхода уводит людей и вывозит имущество с раскрытых точек. На восточной дороге перехватывают найм местных подвод.

— Высадка у Бицзыво?

— Нет. Это пока три разных факта. Они могут сойтись у Бицзыво, поэтому район следует проверить первым. Могут не сойтись, поэтому соседний берег нельзя вычёркивать.

Семёнов поворачивает морскую сводку к Ляховой.

— Так Мансуров и написал?

— Он написал, что место и срок не установлены. Бицзыво в его заключении не названо.

— Хорошо.

Полковник ставит подпись в журнале передачи. Ляхова посыпает строку песком, ждёт, пока чернила перестанут блестеть, и возвращает журнал в папку.

— Копии остаются у вас. Подлинники я должна вернуть.

Она обращается к Семёнову, а проходя мимо меня, лишь слегка склоняет голову, как перед любым офицером, которого встречает по службе. Серый платок исчезает за дверью, тесёмка папки на мгновение задевает косяк и соскальзывает, не развязавшись.

Сапёр у окна ставит один фонарь на перевёрнутый ящик.

— Подпоручик Андрей Евгеньевич Левберг, — представляет его Семёнов. — Квантунская сапёрная рота.

Левберг отвечает коротким кивком, гасит ближайшую лампу и вставляет заслонку в боковые пазы фонаря. Комната темнеет, зато на карте возникает белая полоса, такая тонкая, что пепел внутри неё кажется цепью островов. Стоит сапёру повернуть фонарь на пол-ладони, и свет исчезает.

— С берега огонь почти не виден, — говорит он. — С воды появляется только на нужном направлении. Два фонаря удерживают лодку в створе, третий указывает поворот или край мели.

Он кладёт бамбуковый колышек рядом с фонарём. На древке остаются две тёмные борозды от проволоки. Расстояние между ними совпадает с отверстиями в нижней скобе.

— Такой колышек вдавливают в мягкий грунт, фонарь крепят выше воды. Если берег пологий, створ можно переставлять вслед за приливом. Рыбак тоже сумеет это сделать, только рыбаку не понадобится девятнадцать чужих подвод и двор с обугленными бирками в печи.

Развернув карту восточного побережья, Ендржеевский прижимает локтем угол. Между Дальним и Пуландяном синяя линия ложится на железную дорогу, дальше от неё к Бицзыво уходит сеть просёлков. Аргузин измеряет расстояние разведёнными ножками циркуля.

— Для железнодорожного груза далеко, — говорит он. — Для подводы одна ночь.

— Армию девятнадцатью подводами не вывезешь, — отвечает Ендржеевский.

— Они и не собираются, — говорю я. — Первым людям нужно не везти армию, а встретить её. Показать броды, поставить створы, найти пресную воду, вывести первые грузы на дорогу, пока берег ещё пуст. После начала выгрузки к местным подводам добавятся батальоны и собственный транспорт.

Когда Левберг возвращает заслонку в паз, свет снова режет карту и упирается в красную линию железной дороги возле Пуландяна.

— Если первые люди уже на месте, проверяющий берег разъезд найдёт только крестьян, которые ничего не знают. Разъезд пройдёт по дороге, его сосчитают у каждого колодца, а сведения о нём передадут дальше раньше, чем он увидит море.

Семёнов придвигает к себе лист с красной печатью штаба крепости.

— Поэтому пойдёт не разъезд.

Под его ладонью видна резолюция, предписывающая направить отдельную разведывательную партию к северному участку железной дороги, установить происходящее на восточном берегу и сохранить связь с Пуландяном. Бицзыво в приказе не названо, срок возвращения не проставлен.

— Можно отправить по офицеру к каждой бухте, — продолжает Семёнов. — Через две ночи китайцы запомнят их лошадей, на третью японцы будут знать часы выхода. Штаб разрешает одну партию, способную смотреть, передавать сведения и разрушать то, что нельзя оставить неприятелю. Теперь нужно решить, кого крепость сможет отпустить.

Ендржеевский не отходит от карты, только пальцы, до этого державшие край стола, один за другим разгибаются.

— Кого назначаете?

— Вы остаётесь с охотничьей командой. Снять отсюда всех значит подарить противнику дороги возле самых ворот. Начальником партии назначаю Аргузина.

Аргузин не выпрямляется, не поправляет пояс и не ищет глазами, кто услышал. Он лишь кладёт циркуль на стол так осторожно, чтобы проколотое место не расширилось.

— Сколько дадите?

— Восемь охотников. Фамилии выберете сами. Движение, охранение, стоянки, бой и отход ваши.

Семёнов поворачивает лист к Левбергу.

— Пять сапёров. Дороги, мосты, путь и телеграф поручаются вам. Заряды ставите по решению начальника партии, кроме случая, когда промедление отдаёт их неприятелю.

— Нужны шестеро. Один держит лошадей, второй охраняет работу, у заряда остаются двое. Ошибка одного прекращает дело.

— Охотника не дам, — говорит Аргузин.

Левберг вычёркивает крайнюю фамилию так, что грифель прорезает бумагу.

— Значит, пятеро.

Моя очередь наступает без отдельного объявления. Семёнов подвигает донесение о сегодняшнем бое. На нижнем поле уже стоят подписи Ендржеевского и Аргузина.

— Получите Нечаева, Власова, Кудрина и рядового Седых. Ян идёт переводчиком сверх списка. Сведения от жителей, проверка дорог, выбор наблюдательных мест и береговая разведка ваши. Своим людям приказываете вы. Общий маршрут, разделение партии и решение вступить в бой до разделения принимает Аргузин.

— Если связь с Аргузиным потеряна?

— Выполняете последнюю задачу до назначенного срока, затем выводите людей к месту сбора. После отделения от партии способ действий и огонь на вашем участке определяете сами. Если место занято неприятелем, выбираете запасное. Сроки и оба пункта получите письменно перед выходом.

Аргузин вписывает Седых, который садится на любую лошадь, чинит сбрую иглой из рыбьей кости и прежде кормит коня, потом задаёт вопросы. Две красные черты делят список на охотников, сапёров и моих четверых. Ян стоит над последней колонкой мелким писарским почерком, словно переводчика приходится добавлять к людям отдельно.