С рассветом два катера выходят с лёгкими тралами. За ними идёт промерная шлюпка, где каждый бросок лота записывают два человека, поскольку Макаров запретил объявлять фарватер открытым по одному взгляду с батареи. Над остовами тянется дым, на обломке мачты висит тело японского моряка, а вода перекатывает мешки, вёсла и куски цемента.

Первую японскую шлюпку находят на рассвете возле Тигрового хвоста. Она осела почти по планширь, вода ходит поверх сланей, а японцы, стиснутые между банками, вычерпывают её фуражками. Когда катер подходит на несколько саженей, человек на корме внезапно выпрямляется, выдёргивает из-за пояса револьвер и стреляет. Пуля проходит над плечом рулевого, выбивает из борта длинную щепу, и та вонзается ему в щёку.

Старшина кричит «Огонь!», винтовки грохочут почти у самых ушей, пороховой дым на мгновение закрывает шлюпку. Стрелявшему пуля входит под скулу и вырывает часть нижней челюсти, револьвер падает ему под ноги, а сам он заваливается на банку, прижимая обе ладони к тому месту, где только что находился рот. Остальные бросаются вниз, но в тесной лодке негде ни лечь, ни спрятаться. Одна пуля пробивает тонкий борт и входит японцу в спину, другая входит живот сидевшему у носа, тот складывается пополам, пытается удержать рану руками. Ещё один падает за борт, застревает сапогом под банкой и повисает головой в воде, дёргаясь при каждом толчке волны. Катер ещё некоторое время ходит кругом, держа лодку под прицелом, а когда её наконец цепляют багром, дыхание уже смолкает.

Вторую японскую шлюпку находят возле погибшего миноносца. Она набрала воды по самые банки, а тела сбились у кормы так тесно, что поначалу невозможно понять, сколько их там. Один японец лежит навзничь, запрокинув голову на планширь, осколок снёс ему верхнюю часть черепа. Теперь при каждом толчке волны из расколотой головы в воду вымывает тёмные сгустки. Другой уткнулся лицом в днище, зажав между пальцами обрывок чужого рукава.

Когда катер подходит с подветренной стороны, груда мертвецов шевелится. Матросы вскидывают винтовки, однако над телами появляются две пустые ладони. Из-под мёртвого товарища выбирается человек без фуражки, с рассечённым ухом и залитым кровью воротником, чужая рука зацепилась за его одежду, поэтому ему приходится разжимать окоченевшие пальцы по одному. Освободившись, он поднимается на колени, вскидывает руки над головой и начинает тараторить по-японски, повторяя одну и ту же фразу, пока голос не срывается в хрип.

Рулевой подводит катер вплотную. Японец медленно переползает через кормовую банку, стараясь не опускать рук, после чего два матроса хватают его за рукава и втаскивают на палубу. Здесь его сразу укладывают лицом вниз, обыскивают, связывают и усаживают под прицелом у кормы. Он не сопротивляется, только продолжает бормотать, стуча зубами и глядя на оставшуюся за бортом шлюпку.

Матросы проверяют её баграми, переворачивая тела и отталкивая их друг от друга, однако больше никто не подаёт признаков жизни. У одного из мертвецов из-под разорванного кителя вываливается обожжённая рука. Пальцы ещё несколько раз скребут по борту при качке, словно человек пытается удержаться, хотя сам он уже давно мёртв. Шлюпку отпускают, она медленно оседает кормой, принимая внутрь воду вместе с плавающими фуражками, щепками и кровью.

В семь часов двадцать минут промерный катер поднимает два белых флага. Между остовами сохраняется достаточная глубина, четвёртый корпус лежит вне линии движения, бон можно развести. На Золотой горе сверяют сигнал с телефонным донесением и только тогда передают его на «Петропавловск».

Через час флагман выходит из гавани вслед за тральщиками.

Он идёт медленно, имея впереди два катера, но возле разбитого бона не останавливается. Следом проходят «Полтава», «Победа», «Аскольд», «Баян», «Диана» и «Новик», один за другим разрезая воду между японскими остовами. Наблюдатель Того ещё держится на горизонте и видит, ради чего ночью умерли люди на четырёх пароходах.

На берегу никто не встречает проходящие корабли поднятыми фуражками. Расчёты провожают «Петропавловск» взглядами и возвращаются к горячим гильзам, перебитому проводу, пятнам крови, уже почерневшим на камне. Макаров не присылает поздравления, а требует к полудню отдельные донесения от батарей, миноносцев и промерной партии, чтобы двадцать две потерянные секунды не исчезли под аккуратным словом «отбито».

Мы с Дитрихом поднимаемся на пост, когда солнце уже просвечивает сквозь туман. На лестнице ротмистр останавливается, прижимает ладонь к боку и делает вид, что проверяет застёжку папки. Я не предлагаю помощь, только замедляю шаг и позволяю ему держаться на полпролёта впереди.

Волин сидит над планшетом в том же положении, в каком мы его оставили. Перед ним лежат ночные пеленги, донесения первой атаки и калька с курсами японского прикрытия, а на блюдце возле локтя застыл нетронутый чай, покрытый тонкой кожицей угольной пыли.

— Потери «Сильного»?

Дитрих расправляет помятый список и кладёт его возле журнала.

— Зверев погиб. Шестеро ранены, двое тяжело, Криницкий останется в строю после перевязки. Повреждение нанёс японский снаряд, показания командира и падения батареи сходятся.

Волин читает фамилию, отмечает время посадки на камни и только потом спрашивает о проходе.

— Две промерные партии подтвердили глубину. Фарватер открыт, четвёртый корпус отливом разворачивает к берегу.

— Значит, задачу выполнили.

Произнося это, Волин смотрит не на раскрытый фарватер, а на единственную фамилию в графе убитых и накрывает список ночным донесением.

Дитрих снимает шинель, осматривает прорезь на боку и находит в подкладке плоский осколок. Металл прошёл через верхний слой, распорол ватин и остановился у ребра, оставив на коже длинную красную полосу. Он заворачивает осколок в чистый лист, но Волин протягивает руку.

— Дайте на минуту. Край подходит для кальки.

Дитрих смотрит так, будто его задело второй раз, но всё-таки отдаёт металл. Волин прижимает им прозрачный лист и переносит курсы, оставляя противоречивые пеленги отдельными линиями. Во время первой атаки японские миноносцы разошлись у входа, потом собрались южнее рейда, а сегодня корабли прикрытия повторили почти тот же поворот, хотя подходили к заградителям с разных сторон.

— Здесь они обходят батарею Белого Волка, — говорит Дитрих.

— И мелководье возле остовов, — отвечает Волин. — Дальше могли разойтись, однако снова воспользовались одним коридором.

Он накладывает сверху курсы японского наблюдателя, собранные после разговора с Макаровым. Крейсер проходит мористее, зато два миноносца, замеченные во время последних выходов эскадры, поворачивают в том же секторе, пользуясь им как дорогой между постом у входа и главными силами.

— Сколько подтверждённых проходов через этот сектор?

Наблюдатель листает журналы, называет четыре прохода и следом находит ещё два вечерних пеленга. Волин выписывает даты, ставит рядом направление ветра и требует карту глубин за внешней кромкой нашего заграждения.

Дитрих переводит взгляд с обведённого кружка на моё лицо.

— Вы поэтому продолжали отмечать отходящие огни, когда «Сильный» уже едва держался на машинах?

— Волин приказал записывать каждый подтверждённый курс.

На лестнице появляется посыльный, забирает записку Волина и уходит в порт за планшетом промеров. За эту короткую паузу Дитрих успевает услышать всё, чего я не собирался произносить.

— Я хотел проверить, повторят ли они прежний поворот. Если не повторят, кружок придётся стереть.

Дитрих берёт со стола осколок, но Волин прижимает кальку чернильницей и продолжает рассматривать отмеченный сектор. Через несколько минут он запрашивает сведения о течении, потом велит принести список минных заградителей, способных выйти ночью без огней.

Мария Феликсовна вынимает лист из-под моей ладони, читает верхнюю строку по слогам и поднимает на меня глаза.