— Пе-ни-цил-лин. Это фамилия или город?

— Ни то ни другое.

— Тогда до обеда потерпит.

Она прикладывает нож к пустой нижней половине листа. Лезвие проходит через бумагу не сразу, поэтому Мария Феликсовна прижимает обух ладонью, оставляет возле среза жирный полукруг и заворачивает в отрезанный кусок селёдочную голову. За её спиной Иван Матвеич держит дверцу печи ухватом и уверяет, что та не закрывается из-за перекошенной петли, но дверца подчиняется, едва хозяйка отбирает у него ухват и нажимает коленом.

На оставшемся клочке я провожу две черты. Слева пишу то, что разбирал собственными руками, посередине оставляю увиденное вблизи, а справа складываю названия, запомнившиеся из чужих разговоров. За шестьдесят лет память научилась подделывать уверенность не хуже канцелярского писаря, поэтому каждую строку приходится проверять вопросом, откуда я это знаю.

«Максим» попадает в первый столбец. В Артуре я считал его маленьким орудием, к которому пехотный офицер без нужды не лезет. Восточная Пруссия отучила от подобной брезгливости, когда наш расчёт протащил станок по раскисшей пашне, перекосил крышку патронного ящика и измял ленту. До темноты я расправлял её и заново вставлял патроны, а под Двинском уже отличал задержку подачи от осечки по движению рукояти. Сменить ленту, долить воду и вернуть расчёт к стрельбе я мог, изготовить замок не сумел бы ни тогда, ни теперь.

Весной семнадцатого мне дали один раз выстрелить из английского «Льюиса», но круглый магазин и газовая трубка остались в памяти отдельными картинками. В Ленинграде я чаще видел у патрулей ППШ с длинным изогнутым коробчатым магазином. ППС попал в руки только однажды, осенью сорок третьего, когда караульный после воздушной тревоги поскользнулся на лестнице и вогнал оружие в ящик с песком. Он разрядил его сам, затем позволил мне протереть затвор с пружиной, пока вычищал коробку. Фамилию Судаева я запомнил, расположение защёлки к следующему утру перепутал.

От этого оружия у меня остался не чертёж, а несколько связанных вещей, среди которых пистолетный патрон, тяжёлый свободный затвор, движение из заднего положения, коробка из гнутого листа и съёмный секторный магазин. Автомат Фёдорова я знаю ещё хуже, из статьи, прочитанной после Гражданской. Конструктор начинал с автоматической винтовки, искал меньший калибр и позднее приспособил оружие к японскому боеприпасу. Соединить две чужие машины на бумаге легко, однако из воспоминания о затворе не выточишь затвор, а слово «пружина» ничего не говорит о стали, длине и усилии.

Слово «пенициллин» пришло из другого разговора. В ноябре сорок третьего доктор заводской амбулатории принёс на ночное дежурство служебный листок и прочитал нам заметку о московской лаборатории, где из плесени получили отечественный препарат, названный крустозином. Следом он произнёс иностранное название и сразу предупредил, что сама плесень рану не лечит. Лекарством становилось выделенное и очищенное вещество, ампул которого он в Ленинграде ещё не видел. К утру рабочие забыли новость, зато я записал оба слова на обороте ведомости, вспомнив людей, которых в пятнадцатом году убивали царапины.

Ниже я вывожу заглавие докладной записки, жду, пока высохнут чернила, складываю бумагу вчетверо и подсовываю под короткую ножку стола. После истории с конвертами ещё одна бездоказательная бумага превратит меня либо в лжеца, либо в человека, которому зададут правильные вопросы раньше, чем я найду неправильные ответы.

Дверца печи выскальзывает из ухвата и падает на плиту. Стул опрокидывается, моё плечо упирается в простенок, согнутая рука закрывает затылок. В другой я по-прежнему держу перо и только по чёрной полосе на манжете замечаю, что раздавил его. Иван Матвеич поднимает дверцу, осматривает целую плиту и собирается пошутить, но Мария Феликсовна молча поворачивает к нему сахарницу крышкой вниз. Он вытирает ладони о штаны и уходит за проволокой.

— Опять? — спрашивает Гущин от двери.

Шинель на нём расстёгнута, под мышкой зажат свёрток с хлебом, а из правого рукава торчит нитка на месте пуговицы. Гущин ставит свёрток возле селёдки, поднимает мой стул и ждёт, пока я разогну пальцы.

— Печь упала.

— На японские снаряды ты спокойнее смотрел.

— Они падали снаружи.

Он не смеётся, хотя прежде обязательно рассмеялся бы, теперь только придвигает ко мне стакан. Вода выплёскивается на блюдце, когда я беру его обеими руками.

Гущин замечает торчащий из-под стола угол бумаги, вытаскивает сложенный лист и читает заглавие.

— Докладная записка о новом образце автоматического оружия. Хорошее применение для ножки.

— На таком основании она приносит меньше вреда.

— Ты хотя бы знаешь, кому её собирался нести?

— Ищу оружейника, который объяснит, где я ошибся.

Гущин собирает хлебной коркой селёдочное масло и разглядывает мои три столбца. В названия он не вчитывается, зато рисунок затвора поворачивает боком, как карту незнакомой бухты.

— В 25-м Восточно-Сибирском стрелковом полку служит капитан Шеметилло. Недавно он отобрал на складе китайские винтовки и довёл до припадка заведовавшего складом цейхвартера, потому что потребовал только те, у которых затвор ходит прямо, без поворота. Если ищешь человека, которому мало одного ствола, начни с него.

Ещё прошлой осенью из трёх батальонов Порт-Артурского крепостного пехотного полка сформировали 25-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, а оставшийся батальон вошёл в 26-й вместе с прибывшими ротами. Приказ сменил шифровки на погонах и разнёс имущество по двум ведомостям, однако люди не успели разойтись так же аккуратно. Оружейники продолжали меняться инструментом, фельдфебели знали чужие недостачи, а офицеры заходили в прежнее собрание, пока им не напоминали о новом номере на двери.

— Где его найти?

Гущин называет казарму и фамилию старшего оружейника. Через час ему принимать караул, да мне и не нужен провожатый. Я переписываю на чистую половину листа только общий принцип, прячу лист с будущими названиями во внутренний карман и выхожу один.

У входа в полковую оружейную часовой замечает на моих погонах шифровку 26-го полка, потом лицо и колеблется, считать ли меня чужим. Старший оружейник 25-го полка решает за него. До осеннего разделения он служил в третьем батальоне старого крепостного полка, помнит меня по стрельбам и встречает не приветствием, а требованием вернуть отвёртку, которую наша рота взяла в сентябре.

— Если найдёте её у меня в кармане, можете оставить себе, — отвечаю ему я.

— В кармане офицера инструмент не пропадает. Он там получает чин и переводится в имущество личное.

Отвёртку я обещаю поискать, хотя молодой Стужёв едва ли знал о её существовании. Оружейник пропускает меня в длинное помещение, где на козлах лежат китайские винтовки. Возле крайнего окна капитан в расстёгнутом кителе проверяет затворы, откладывая тугие направо, исправные налево. Игнатий Брониславович Шеметилло теперь служит в 25-м Восточно-Сибирском стрелковом полку, но на его столе ещё стоит чернильница с выцарапанными буквами прежнего Порт-Артурского полка.

Он дослушивает представление, указывает на свободный край верстака и продолжает проверять затворы. Я кладу перед ним схему без будущих фамилий и названий, после чего объясняю оружие так, как сумел объяснить самому себе. Пистолетный патрон, съёмный коробчатый магазин, приклад и тяжёлый затвор, который после выстрела отходит назад, а затем возвращается пружиной.

Шеметилло берёт лист двумя пальцами, чтобы не испачкать его маслом, и просит назвать массу затвора, длину его хода и усилие пружины. Я трижды отвечаю, что не знаю. Тогда он вытаскивает из кобуры маузер, проверяет патронник, кладёт рядом один короткий патрон и один трёхлинейный.

— Вы принесли мне не чертёж, подпоручик, а желание стрелять часто. Таких желаний после начала войны набралось на отдельный склад.

— Я принёс задачу для боя, в котором винтовка мешает, а револьвера не хватает.

— Где происходит этот удобный для вашей бумаги бой?