Следом с сигнального мостика передают приказ Макарова.

— Эскадре держаться западнее означенной черты. Крейсерам поддержать «Баян». За непроверенную воду не заходить.

Новый выстрел приходит не с моря, а из-за нашей кормы. Он глубже всех прежних, и от него дрожит не только корпус, но воздух в лёгких. Где-то наверху перекатывается крик, затем переговорная труба сообщает то, чего я не должен был услышать никогда:

— «Петропавловск» открыл огонь.

Второй залп «Петропавловска» прошел над кормой «Баяна» так низко, что люди на верхней палубе пригибаются уже вслед снарядам. Вода от первого ещё осыпает «Асаму», крейсер выныривает между двух белых столбов целым, но поворачивает торопливее, чем прежде, из-за чего на несколько секунд подставляет русским орудиям всю длину борта.

Кровь Кости засохла у меня на ладонях тёмной коркой, но стоит согнуть пальцы, как корка трескается в складках и трещины снова делаются влажными.

Минуту назад Метцнер вытолкнул меня из перевязочного пункта плечом, продолжая одной рукой держать зажим в Костиной шее, а другой придавливая к ране свёрнутую марлю.

— Сосуд взял. Дышит. Теперь не мешай.

Дверь захлопнулась прежде, чем я успел спросить, надолго ли хватит этого «дышит». На корабле, по которому пристреливаются шесть японских крейсеров, большего обещания от врача требовать не приходится.

У носового каземата понадобились пустые носилки. Я ухватился за передние рукояти, матрос с перебинтованным ухом взялся за задние, мы полезли наверх по лестнице, которую после попадания выгнуло к переборке. Ступени ходят под сапогами, вода стекает по ним вместе с кровью, а при каждом крене носилки разгоняются в тесноте и бьют меня сзади под колени.

На площадке дорогу нам заступил вахтенный мичман. Рукав у него был разорван от плеча до локтя, по щеке тянется ожог, однако грифельную дощечку он держит бережнее, чем собственную руку.

— Переговорную трубу к кормовому посту перебило. Кто свободен?

Матрос кивнул на носилки.

— Мы за ранеными, ваше благородие.

Мичман посмотрел на мои погоны.

— А вы?

— Тоже за ранеными отправлен.

— Были. Отнесёте приказ старшему сигнальщику, получите подтверждение и вернётесь. Дощечку не утопить. Себя тоже, если не затруднит.

Он сунул её мне под китель, а носилки отдал подбежавшему санитару. Прежде чем я успел возразить, над головой ударила носовая восьмидюймовая башня, палуба ушла вбок и «Баян» начал доворачивать навстречу японскому отряду.

До кормового поста надо было пройти через середину корабля, где броня кончалась и начиналось всё, что могло гореть. От шлюпок остались только рёбра, коечные сетки тлеют, в рассечённом кожухе трубы воет ветер. В узком проходе сошлись подносчики с снарядными ящиками, аварийная партия с рукавом и санитары. Ящики пропустили первыми, а раненого прижали к переборке так, что он застонал и потерял сознание.

У правого борта дым на миг разошёлся, и я увидел семь наших миноносцев, тесно сбившихся вокруг «Смелого» и «Расторопного», на чьих палубах лежат спасённые со «Страшного». Короткий вызов вспыхнул у концевого, ушёл поперёк к соседней колонне и вернулся к головным. Едва погас последний ответ, семь корпусов начали поворот в той самой последовательности, которую перед выходом дважды путали на проверке. Из-за неё меня задержали у сходни, а теперь она удерживала вместе семь кораблей и двадцать шесть человек, которых ещё можно довезти до госпиталя.

За миноносцами «Новик» идет прямо на бронепалубную четвёрку Дэвы. Японские разрывы подступают к нему с обоих бортов, но узкий крейсер каждый раз выскакивает из оседающей воды, бьет из носовых орудий и вновь подставляет противнику только острый форштевень. Левее «Аскольд» тащит за собой пять чёрных хвостов, а «Диана» держится ближе к рейду и стреляет через головы возвращавшихся миноносцев.

На кормовом посту старший сигнальщик лежит за щитом, прижимая ладонь к бедру. Кость белеет в разрыве сукна, выше раны затянут жгут из обрезанного фала. Матрос попытался поднять его, но старший оттолкнул руку.

— Сначала приказ.

Он прочёл две строки, заставил помощника повторить их без запинки и лишь после этого поставил внизу букву и время.

— Кормовой пост понял. Сигнал готов.

— Что поднимаете? — спросил я.

— Вам какая разница? — сразу не понял он.

— Мне с ответом назад бежать.

Сигнальщик посмотрел на сухопутные погоны, потом на открытую палубу за моей спиной.

— Крейсерам держаться в безопасном секторе. Восточную границу не пересекать. Поворот повторять поочерёдно. Миноносцам освободить проход.

Он протянул дощечку. В ту же секунду японский снаряд разорвался в кормовой надстройке.

Самого взрыва я не услышал, перед глазами вспыхнуло белое, колени встретили палубу, во рту захрустели краска и кирпичная крошка из кожуха трубы. Слух вернулся воем рваного металла, топотом и протяжным криком человека, которого перебитая растяжка пробила под ключицей и пришила к настилу.

Старший сигнальщик всё ещё держит дощечку.

— Берите же, вашу мать.

Я разжал его пальцы, пока помощник рубит растяжку пожарным топором, после каждого удара раненого приподнимает вместе с проволокой и снова бросает на палубу. Над ними уже ползли вверх мокрые флаги, один прожжённый, другой в тёмных брызгах. Помощник между ударами запрокидывает голову и проверяет набор, а старший следит за ним с палубы.

«Баян» набирает ход, ветер давит в грудь, а разрывы снова приближаются с размеренностью учебной стрельбы. Первый лёг за кормой, второй поднялся справа, перед третьим люди вокруг меня пригнулись одновременно. Снаряд перелетел трубы и лопнул в воде слева, но один из его осколков достал подносчика. Матрос сделал ещё два шага, передал снаряд товарищу и только тогда осел на колени. Следующий переступил через него, потому что между телом и переборкой ящик не проходит.

У носовой надстройки меня ждет Вирен. Командир «Баяна» потерял фуражку, кровь из рассечённой брови затекает в глаз, но голос остается спокойным и недовольным, как у человека, которому плохо подали швартов.

— Кормовой пост?

— Приказ понял. Сигнал поднят.

— Ответ.

Рядом штурман удерживает латунными грузиками карту, на которой привычную дугу эскадренного поворота перечёркивает заштрихованная полоса ночного наблюдения. Дальше к востоку тянется красная граница русского заграждения, а между нею и берегом карандашом очерчен тесный чистый сектор. У циркуля лежит моя голубая папка с бурым пятном на клапане, заметив, куда я смотрю, Вирен сказал:

— Пакет передали на флагман. Оба отряда дали назначенный отзыв, все семь миноносцев опознаны и идут к проходу. Значит, три огня на старой дуге были не нашими. До траления Макаров туда не повернёт.

Не окажись хотя бы один из наших миноносцев на виду, ночные огни можно было бы объяснить его запоздалым приходом, поэтому запрет старого поворота держался бы лишь на догадке наблюдателя. Теперь все семь оказались опознаны, ни одного русского выхода на этот час не назначили, а корабли на старой дуге не ответили на вызов. Такого знания Макарову хватает теперь, чтобы повести эскадру по другой воде.

Носовая башня выстрелила, латунные грузики подпрыгнули на карте. Вирен подождал, пока они перестанут звенеть.

— Подпоручик, бегать можете?

— Могу.

— Тогда останетесь при мостике. Трубы перебиты, из двух рассыльных один без ноги, второго ещё не нашли. Морских знаний от вас не требуется. Прочли, отнесли, заставили повторить. Если перепутаете право и лево, утешить вас будет некому.

Следующий приказ отправил меня к средней батарее. Орудиям велели перенести огонь на ближайший бронепалубный крейсер, отдельно повторялось, что при преследовании восточную границу пересекать нельзя. Я проговаривал обе части по дороге, пока слова не перестали зависеть от памяти и не уложились в шаг.

Отряд Дэвы идет поперёк нашего траверза, четыре бронепалубных крейсера ещё держат колонну, хотя головной уже терялся в дыму «Новика», но следовавшие за ними «Асама» и «Токива» бьют тяжёлыми орудиями. Залпы ложатся всё ближе, поэтому море возле «Баяна» не успевает успокоиться между разрывами.