— Теперь о бое. Кто послал Стужёва к арыку?

— Я, — отвечает Аргузин. — Дал Харитонова и Власова. Решения на участке оставил ему.

— Результат?

— Оба вернулись. Один ранен. Один противник убит, один взят.

— Стрельба?

— Шесть выстрелов из нагана, — докладывает Аргузин. — Человека с керосином поразил вторым. У арыка ранил одного и убил второго. Три раза промахнулся.

— Считать патроны умеет, — говорит Ендржеевский.

— Последний не выпустил, когда Власов оказался за целью.

Ендржеевский поворачивается ко мне.

— В пределах офицерской подготовки? — скептически улыбается он.

— В тех пределах, которые от неё остались, — так же невозмутимо отвечаю я.

— Хорошо. В донесении число попаданий не нужно. Нужны решения и результат.

Обратно команда идёт медленнее. Телега дважды увязает в размокшей дороге. При каждом толчке мёртвые сдвигаются к борту, и Лапшин поправляет циновки, чтобы обгоревшая рука не свесилась возле лица раненого возницы. Пленный лежит с закрытыми глазами. Красное пятно на его повязке понемногу растёт, хотя кровь уже не течёт по пальцам.

У восьмого поста Ендржеевский меняет порядок службы. Расписание снимают с общей доски. Время выхода каждой смены старший поста будет сообщать отдельно. Новый наряд сперва занимает наблюдательные места и только после этого принимает участок, чтобы не оставалось промежутка, когда один часовой уже ушёл, а другой ещё устраивается. Ночные обходы велено вести разными путями. В журнал теперь должны заносить лай собак, движение лодок и всякий стук колёс, даже если часовой уверен, что в поле просто уронили ведро.

Младший унтер слушает, не оправдываясь. Карпов получает свои часы и переводит стрелки на четыре минуты вперёд.

К полковому двору мы приходим около полудня. Харитонов уже у фельдшера. Рану очищают и закрывают новой повязкой. Кость оказывается цела, пальцы двигаются, пульс на запястье сохраняется. Только после этого Харитонов снова получает право называть ранение царапиной.

Семёнов принимает Ендржеевского и Аргузина в том же кабинете, где накануне решалась моя отправка к охотникам. Меня оставляют у двери, пока адъютант раскладывает на отдельном столе мокрые листы, бирки и фонарь. Через несколько минут Ендржеевский зовёт войти.

Полковник не прикасается к находкам. Он читает сначала черновик донесения, потом показания Чэнь Го в переводе Яна. Возле каждого утверждения указан источник. Наблюдения стрелков отделены от слов возницы, слова возницы от наших выводов. На отдельном листе написано «Бицзыво», рядом стоит вопросительный знак и приведены названия ещё двух бухт.

— Пленного опознали?

— Вероятнее всего японец, господин полковник, — отвечает Ендржеевский. — Имени, чина и части не знаем. При нём ничего не найдено.

— Ушедший знает, что склад раскрыт.

— Знает. К вечеру узнает посредник в Дальнем, если уже не знает.

Семёнов диктует адъютанту распоряжения. управление должно проверить постоялый двор, не устраивая открытого обыска. На восточных дорогах вводятся перекрывающиеся смены и меняющиеся пути обхода. В Дальний уходит запрос о найме подвод, продаже овса и лодках, выходивших после полуночи. Копии донесения получат штаб крепости и разведывательное отделение. Бицзыво вместе с соседними участками проверят по морским картам и таблицам приливов.

— Как действовал Стужев? — спрашивает Семёнов.

Ендржеевский отвечает без паузы.

— До разделения исполнял приказы. После приказа Аргузина получил двух стрелков и участок. Одного вернул раненым, второго целым. Пленного и бумаги доставил.

— Стрелял?

— Шесть раз. Три попадания.

— Убитые?

— Двое. Один убит его пулей у арыка. Второй был ранен на телеге и сгорел прежде, чем его успели вытащить. Пленный ранен им же.

— За начальником ходить умеете. Сегодня выяснилось, что двое за вами тоже не пропали. Но не торопитесь считать это победой.

На этом нас отпускают. Бирки остаются у адъютанта, фонарь отправят в штаб крепости. Обгоревшие листы раскладывают у окна между слоями промокательной бумаги и прижимают по углам чернильницами.

Перед выходом я ещё раз смотрю на береговой рисунок. Уцелели пять отметок глубины, направление течения и часть дороги, уходящей на север. Слово «Бицзыво» пока написано не на карте, а на отдельном листе рядом с вопросительным знаком. Этого достаточно, чтобы бухту начали проверять, но недостаточно, чтобы заставить все найденные улики служить одной удобной догадке.

Горячая вода возвращает запах керосина, кипяток распаривает кожу, и гарь снова выступает из складок возле ногтей. Я тру ладони щёткой, пока щетина не начинает царапать, меняю воду, но через минуту по поверхности тянется знакомая радужная плёнка. Денщик молча подаёт чистую тряпку, на белом остаются серые полосы, как на пакле возле телеги.

Денщик ставит рядом миску с кашей и принимается разбирать прореху на запасных брюках. Ложка дважды задевает фаянс, пальцы сами смыкаются вокруг пустоты, повторяя хватку нагана, однако после третьей ложки тело вспоминает о еде. Когда миска пустеет, я освобождаю повязку над коленом. Две дырки в ткани сходятся одна против другой, между ними тянется тонкая ссадина. Ещё на полпальца левее и все, конец.

Я ложусь поверх покрывала, пока он ищет чистый бинт, перед глазами проскакивает сцена боя, треск отскакивающих пуль, адреналин сразу наливает тело, я резко дёргаюсь, словно лежу не в кровати, а по‑прежнему в том арыке. Я уже почти провалился в сон, кто-то стучит в дверь и уже через мгновение мозг обрабатывает это как выстрел, глаза резко открываются. Я осматриваю комнату, лампа уже горит, брюки висят на спинке стула с аккуратным швом над коленом, а денщик поднимает с пола фуражку, которую я, должно быть, сбил рукой.

— Сколько времени?

— Без четверти восемь, ваше благородие.

Я сажусь слишком быстро, кровать уходит в сторону, перед глазами плывет, несколько вдохов и стены наконец-то встают на место. Почти шесть часов исчезли без сновидений и оставили после себя тяжёлую голову, сухой рот и способность различать собственные пальцы, не ожидая, что они снова нажмут на спуск.

Полковой писарь ждёт за дверью со сложенным листом. Чернила на последней цифре ещё блестят.

— Господин полковник требует вас к себе. Немедленно.

В первой комнате полкового штаба тускло горят три лампы, рядом Волин прижимает кальку латунными грузиками.

Возле окна работает незнакомый сапёрный подпоручик. Он снял мундир и остался в рубахе с расстёгнутым воротом, чтобы не цеплять сукном разложенные на столе вещи. Перед ним стоят два найденных фонаря, три бамбуковых колышка и жестяная заслонка, почерневшая с одного края. У дальней стены Ляхова развязывает тесёмку на папке. На ней тёмное платье и серый платок, увидев меня, она задерживает взгляд на свежей повязке, затем достаёт верхний лист и обращается к Семёнову.

— Ротмистр Мансуров просил передать лично. Первая часть составлена по морским сообщениям, вторая по телеграммам из Дальнего и Пуландяна. Источники разделены.

Она раскладывает перед полковником три листа, не позволяя краям налезть друг на друга. На первом перечислены суда, которые принимают лошадей, разборные коновязи и плоскодонные шлюпки. Возле каждого сообщения указан человек, видевший груз собственными глазами, а пересказы вынесены на оборот. Внизу Мансуров пишет, что перевозка приспособлена для выгрузки вне гавани, однако её назначение, состав и срок неизвестны.

Второй лист приходит из Пуландяна. Получив дневное предупреждение из Артура, начальник станции перечисляет всё, что прежде счёл бы хозяйственной неурядицей. Из девятнадцати подвод, нанятых для перевозки шпал, утром приходят только две. Посланный в деревни десятник узнаёт, что остальных перехватил торговец солью и заплатил серебром вперёд. Имени торговца никто не называет, а дорогу возчикам показывают не к соляным промыслам и не к станции, а на восток.