Под Золотой горой медленно поднимается красная сигнальная ракета. Ветер относит её к склону, а вслед за ней на несколько секунд открывается щиток кормового фонаря, направленного только к берегу. Нижний пост успевает принять короткую группу прежде, чем свет снова исчезает.

— «Сильный» едва держит ход. Снаряд повредил паропровод, командир просит не освещать и правит к берегу.

Просьба не давать света означает, что японцы ещё держатся рядом. Журавский закрывает ближайший аппарат, «Решительный» начинает отходить к товарищу, а корабли прикрытия, лишившись миноносца и всех четырёх заградителей, пытаются снять уцелевшие шлюпки.

Огни японского прикрытия постепенно сходятся южнее портового входа. Волин велит отмечать каждый подтверждённый курс, я веду карандашом за слабой точкой, которая огибает третий остов, проходит между двумя разрывами и исчезает в тумане почти там же, где после первой атаки растворился последний японский миноносец.

Дитрих придерживает повреждённую папку и, пока японские огни отходят к югу, сверяет четыре крестика на моём планшете с линиями Волина.

— По каждому из четырёх корпусов есть два независимых наблюдения?

— Есть, и ни один огонь прикрытия в это число не внесён.

Он пересчитывает отметки, проводит ногтем по каждой и кладёт карандаш возле графы подтверждения.

— Тогда в журнале остаются четыре. Остальные огни записывайте отдельно, пока Волин не установит, что именно там идёт.

С нижнего поста прибегает запыхавшийся матрос без фуражки и с кровью на воротнике. Он протягивает Волину мокрый лист, потом упирается ладонью в стену и говорит, что «Сильный» сел на камни под батареей. В паропровод попал японский снаряд, старший механик погиб, нескольких человек обварило, командир ранен, но корабль удалось вывести из сектора без нового попадания.

Волин быстро читает донесение и указывает на нас с Дитрихом.

— Планшет отсюда не уйдёт. Спускайтесь к пристани, соберите фамилии и показания Криницкого. Ротмистр отвечает за запись, Стужев поможет с носилками.

На лестнице под постом лежит каменная крошка, поручень перебит, и спускаться приходится боком, цепляясь за металлические скобы. Дитрих прячет папку за пазуху, хотя картон уже не спасает ни бумаги от воды, ни голову от железа. Вражеские снаряды ещё падают у берега, но промежутки между ними растут, и батарея над нами провожает уходящие корабли редкими выстрелами.

У подножия склона пахнет мокрой землёй, угольным дымом и горячей краской. «Сильный» сидит носом на камнях, корма остаётся на плаву, правый борт почернел возле котельного отделения, а белый пар стелется по палубе ниже человеческого роста. Люди выходят из него пригнувшись, придерживая ладонями стенки, хотя многие уже на воздухе продолжают идти ощупью.

Первого раненого выносят двое едва державшихся на ногах кочегаров. Лицо у него почти не тронуто, зато кожа на кистях сходит вместе с мокрыми рукавами, и матрос держит руки перед грудью, боясь задеть собственную шинель. Один кочегар повторяет, что внизу остался Зверев, другой просит принять живого, но они не попадают в шаг, отчего носилки раскачиваются.

Я перехватываю переднюю рукоять, выравниваю носилки и велю не снимать прилипшую одежду. Приказ выходит сам, тем голосом, которым много лет назад приходилось перекрывать крики в перевязочном вагоне. Кочегар успевает посмотреть на мои погоны, потом новый разрыв заставляет его втянуть голову, и он без спора повторяет мои слова товарищу.

Раненый пытается сесть, просит вернуть сапог и зовёт человека, оставшегося в котельном. Правый сапог действительно пропал, но ступня цела, а после третьего повторения чужой фамилии мы оба понимаем, что речь не об обуви. У каменной стены фельдшер устроил перевязочный пункт из парусины, двух фонарей и ящика, на котором раскладывает ножницы. Раненых немного, но каждого приходится принимать на коленях из-за уходящей вниз земли. Фельдшер смотрит на дыхание обваренного, проводит пальцами по шее и приказывает нести его к врачу первым.

Рядом сидит матрос с осколком в бедре и обеими руками зажимает разрезанные брюки. Он ругается на санитара за испорченный ремень, потом замечает, что кровь проходит между пальцами, и замолкает. Дитрих присаживается, затягивает жгут по указанию фельдшера и записывает фамилию прямо на чистом краю собственного протокола.

С борта снова зовут свободную пару носилок для командира. По сходне спускают Криницкого, командира «Сильного», у которого перевязано плечо и обгорела левая сторона волос. Он пытается остановиться возле каждого матроса, называет людей по фамилиям, а фельдшер после второго предупреждения велит нести его силой.

— Зверев остался у клапана, — говорит Криницкий, принимая Дитриха за Волина, потом всматривается и поправляется. — Старший механик Зверев перекрыл подачу во второе отделение. Без него там легли бы все.

Дитрих расправляет мокрый лист и прижимает его ладонью к стене.

— Кто повредил паропровод?

— Японский миноносец с двумя трубами. Наши батареи держали падения выше, я видел их. Не вздумайте потом свалить на своих.

Криницкий дёргает раненым плечом, повязка темнеет, а фельдшер обрывает показание и велит нести командира дальше. Дитрих оставляет возле записи свободное место, но ничего не добавляет от себя.

Зверева выносят последним, когда белое облако ненадолго отрывается от палубы. Видимой раны на нём нет, лицо покрыто серой копотью, усы обгорели, пальцы обеих рук сведены перед грудью. Молодой кочегар срывает фуражку и пытается перекреститься, но правая кисть трясётся, отчего он несколько раз касается лба всей ладонью.

Пар прижимается к палубе, и на одно короткое мгновение вместо борта «Сильного» передо мной возникает чёрная дверь товарного вагона под Двинском. Тогда ветер тоже гнал горячий дым вправо, а люди у двери толкали её голыми руками, пока металл не перестал отличаться от кожи. Ноги повторяют старое движение прежде, чем я успеваю узнать воспоминание, я отступаю влево, где воздух чище.

— Если разойдётся соседнее соединение, пар ляжет сюда. Носилки переставьте за стену, — громко командую всем сразу.

Корабельный механик слышит меня, проверяет направление ветра и отдаёт такой же приказ уже своим голосом. Матросы переносят раненых, не глядя на подозреваемого подпоручика, а через минуту белое облако действительно доползает до места, где только что лежали носилки.

Из редкой канонады отделяется тонкий свист, быстро набирающий высоту над водой. Тело узнаёт его раньше мысли, я роняю рукоять пустых носилок и тяну Дитриха за полу шинели. Снаряд разрывается у воды, вспышка отражается на камнях, осколки проходят над стеной и один разом пробивает обе холщовые полосы на оставленных носилках.

Ротмистр поднимается не сразу, несколько секунд продолжая вжиматься щекой в камень. На коже остаётся грязный след, папка выпала из-за пазухи, но не раскрылась.

Он смотрит на меня дольше, чем требует ответ, поднимает папку и впервые за ночь не раскрывает её.

К пяти часам стрельба постепенно отходит от берега в открытое море. «Решительный» возвращается своим ходом, ведя повреждённый минный катер, у которого сорвана труба и обожжена корма. Двум матросам перевязывают руки, рулевой держится за колесо до пристани, а у причала садится прямо на мокрую палубу и не может сам разогнуть колени.

На «Сильном» погиб один человек, шестеро ранены, включая Криницкого и обваренного кочегара. На минном катере ожоги получили двое, телефонист батареи отделался рассечённым предплечьем. Ни один русский корабль не потерян, бон можно восстановить за день, а четыре заградителя остановились за пределами створа.

Ни один японский пароход не дошёл до назначенного места.

Победа пока никак не помещается в короткое штабное слово. Она лежит на камнях вместе с телом Зверева, дышит рвано под мокрой парусиной и пахнет шерстью, которую нельзя отрывать от обожжённых рук. Только с воды видно, как отлив медленно стаскивает корму четвёртого заградителя к берегу, расширяя проход между корпусом и уцелевшей секцией бона.