Нос заградителя поднимается, винт ещё несколько раз бьёт по воде, но судно уже уходит вправо и садится на камни под Золотой горой, не дотянув до створа.

В короткой тишине после взрыва я слышу, как Дитрих выдыхает сквозь зубы.

— Не в проходе.

Волин ждёт пеленга с противоположного берега, перечёркивает курс головного судна и лишь тогда отвечает.

— Первый остановлен восточнее створа. Огонь на следующий.

Второй пароход доворачивает влево, прячась в дыму повреждённого головного судна. С кормы уже свешиваются шлюпки, тали вывалены наружу, люди у фалов ждут команды, но мостик не пустеет. Судно идёт к внешней кромке прохода ровно, будто вокруг нет ни разрывов, ни ослепляющего света.

Наш снаряд разбивает правую шлюпку возле самой шлюпбалки. На мгновение в воздухе оказываются доски, вёсла и человеческие фигуры, потом всё исчезает под кормой, где продолжает молотить винт. Уцелевшую лодку можно спустить только с борта, обращённого к нашим орудиям.

«Решительный» выходит из тёмного коридора и открывает огонь по вражеским миноносцам, отвлекая их. «Сильный» тем временем режет курс второго заградителя, его кормовой фонарь отбивает условный рисунок, но одно из нижних орудий продолжает опускать ствол вслед за пароходом.

Журавский замечает движение и ударяет ладонью по трубе.

— Третьему номеру прекратить наводку. Ниже «Сильный».

Снизу отвечают так глухо, что слов не разбирает даже телефонист. Журавский требует повторить приказ и не отходит от трубы до подъёма ствола над условной чертой, хотя второй пароход успевает приблизиться ещё на несколько сотен саженей. Двадцать с лишним секунд уходят не на стрельбу, а на то, чтобы наш снаряд не нашёл свой же котёл.

«Сильный» проходит перед носом заградителя и выпускает вторую торпеду. Белый след теряется в пене, под кормой парохода вспыхивает короткое оранжевое пламя. Винт останавливается, руль заклинивает, и судно начинает описывать медленный круг за внешней кромкой прохода.

На палубе загорается заранее уложенный японцами подрывной заряд. Люди бросаются к уцелевшей шлюпке, двое спускаются первыми, третий перерезает снасть, а офицер в светлой куртке добегает до борта и вдруг поворачивает обратно.

Он исчезает в разрушенной надстройке, появляется у машинного люка и кричит чьё-то имя, сложив ладони у рта. Из шлюпки ему машут, лодка уже отходит, но офицер перебегает на нос и снова ныряет в дым.

— Что он там забыл? — спрашивает молодой наблюдатель.

Этот внезапный поворот спины я узнаю раньше, чем различаю лицо офицера. Под Двинском человек вернулся в разбитый вагон за товарищем, которого за час до обстрела грозился пристрелить за потерянный ремень. Еще зимой сорок первого сосед полез в горящий дом за чужой девочкой, хотя собственную руку уже не чувствовал. Первого мы звали из канавы, второго я удерживал за рукав, пока ткань не разошлась по шву, но ни один даже не повернул головы.

Офицер появляется у борта, когда пароход уже садится кормой. Он прыгает, добирается до шлюпки и хватается за протянутый багор, но разрыв малокалиберного снаряда закрывает лодку водой. Когда брызги оседают, на кормовой банке лежит обезглавленный человек, а сидящий рядом японец толкает тело за плечо, освобождая место гребцу.

Третий пароход пытается обогнуть первые остовы с востока. Два береговых снаряда проходят через надстройку, следующий входит в носовой трюм, где уложены подрывные заряды. Вспышка проступает сквозь листы обшивки, корпус лопается от форштевня до мостика, и каменный балласт падает в море тяжёлым, почти отвесным дождём.

Японский миноносец прикрытия прорывается между разрывами, включает прожектор и упирает луч в нашу щель. Стекло снова белеет, молодой наблюдатель падает на колени, телефонист у основной линии хватается за предплечье, рассечённое осколком, но выпускает трубку лишь тогда, когда сменщик повторяет принятую группу.

Журавский не смотрит на кровь, стекающую с чужого рукава, и приказывает малым орудиям взять корабль с прожектором. Первый залп проходит выше, второй разбивает аппарат, белый свет складывается и гаснет. Ослепший миноносец продолжает стрелять по вспышкам, выдавая себя каждым выстрелом.

«Решительный» подходит с кормы и накрывает его частым огнём. Передняя труба вражеского корабля падает поперёк палубы, машина теряет обороты, потом корпус разворачивается лагом к волне возле третьего заградителя. Кормовое орудие отвечает до тех пор, пока наш снаряд не срывает щит вместе с расчётом.

Шлюпку с повреждённого миноносца всё-таки успевают спустить на воду. Люди в ней держат винтовки и гребут, пригибаясь над банками, так что наши расчёты продолжают огонь. Один снаряд расщепляет нос лодки, вода доходит гребцам до колен, но они скрываются за дымящимся корпусом, продолжая работать вёслами.

Последний заградитель выходит из тени под Тигровым хвостом почти возле закрытого бона. Тяжёлые орудия уже не могут опустить стволы без риска накрыть береговые посты, и в луче медленно проступают мокрый высокий нос, мешки вокруг мостика, две фигуры у якорного брашпиля.

До бона заградителю остаётся не больше нескольких минут хода. Даже подготовленная оборона сужается теперь до узкой воды между камнями, до одного резервного катера и до людей, которым придётся решать быстрее, чем приказ пройдёт по перебитому проводу.

Волин передаёт курс дежурным миноносцам, но «Сильный» не отвечает. Его последняя отметка стоит возле второго заградителя, откуда вместе с туманом тянется низкое облако пара.

— «Решительный» принял, — докладывает телефонист. — Поворачивает к четвёртому.

Корабль удаётся найти только по коротким кормовым проблескам. Он приближается с востока, но два вражеских миноносца выходят наперерез и заставляют его принять бой. Между корпусами остаётся меньше трёх кабельтовых, отдельные выстрелы сливаются в сплошной треск, а заградитель идёт прямо на бон.

Резервный катер «Победа» держался в тени у камней с самого вечера. Повреждённая линия не приносит его командиру приказа, зато перед ним уже поднимается чёрный борт, ради которого катер зарядили миной и оставили под парами. Командир сбрасывает конец с бочки, не дожидаясь телефона.

Низкое судёнышко без единого огня отделяется от чёрного берега. Журавский замечает его, когда батарея уже не может стрелять поверх катера.

— Катер вернуть. Кто разрешил выход?

Нижний пост молчит, отвечая лишь сухим треском повреждённой линии. Одно за другим умолкают тяжёлые орудия, передавая заградитель скорострельным пушкам у воды и пяти людям на открытой палубе.

Японцы замечают катер лишь перед самым носом заградителя. С мостика бьют из винтовок, пули высекают искры из кожуха, рулевой втягивает голову в плечи, но не отворачивает. Минёр снимает стопор, ждёт, когда чёрный борт закроет ему половину моря, и выпускает торпеду.

Она входит в воду тяжело, ныряет под нос катера и выправляется у самой поверхности. Белый след упирается в заградитель возле носового трюма, взрыв вырывает наружу камни и гасит ход. Пароход наваливается на бон уже почти без скорости, ломает два бревна, рвёт верхний трос, а течение начинает разворачивать корму к берегу.

Кусок мачты падает на катер и срывает растяжки трубы. Пар обдаёт корму, двое матросов исчезают в белом облаке, рулевой отпускает колесо лишь на мгновение, чтобы заслонить лицо локтем, потом снова наваливается на него всем телом. Катер выбирается из-под оседающего борта, прежде чем пароход прижимает его к брёвнам.

Четвёртый заградитель останавливается наискось, носом за внешней линией, кормой у камней. Между ним и целой секцией остаётся вода, ещё слишком узкая для броненосца, но отлив уже тянет корпус прочь от створа.

— Сверьте все четыре корпуса, — говорит Волин. — Первые два стоят вне створа, третий разрушен на подходе, четвёртый касается бона, но не перекрывает полосу глубокой воды. И всё же не писать, что проход открыт, пока не промерят.

Карандаш у меня действительно завис над недописанной строкой журнала. Я заношу положение корпуса, разрыв верхнего троса и отсутствие промера, а потом ищу на планшете «Сильный».