Память удержала вторую попытку совсем не так, как первую. Я помнил середину марта, низкую луну, старые пароходы под каменным грузом и ночь, пришедшую вскоре после того, как Макаров заставил эскадру чаще выходить на внешний рейд. Число стёрлось, оставив несколько соседних клеток календаря, поэтому последние шесть ночей я поднимался на Золотую гору до темноты, уходя только с рассветом.

Эти шесть клеток календаря обвёл на бумаге не я. Волин сперва назвал гаданием мой вопрос о том, сколько времени потребуется японцам, чтобы найти новые пароходы, набить трюмы камнем и собрать добровольцев взамен погибших. Потом всё-таки разложил перед Мансуровым перечень необходимых работ, приливные таблицы и календарь луны. Тогда получившийся срок начинался раньше моего смутного воспоминания и заканчивался позже. Когда Мансуров протянул мне карандаш и предложил выбрать самую опасную ночь, я вернул его неотточенным концом вперёд.

Только после этого Волин попросил Макарова прикомандировать меня на Золотую гору для ведения ночного планшета на весь рассчитанный срок. По разрешению адмирала до тревоги я получал лишь пеленги и обезличенные выписки старых курсов, после сигнала выполнял распоряжения начальника поста, однако не мог запрашивать движение эскадры или передавать собственные указания. Дитрих присутствовал на каждом дежурстве, а Ляхова вечером выдавала пронумерованные листы и утром принимала их только с подписью ротмистра.

Дважды нас поднимали рыбацкие лодки, однажды над водой задымил туман, ещё раз батарея чуть не расстреляла бревно с оборванным концом. Дитрих заносил каждый случай в папку и требовал у Волина указать наблюдаемый признак, по которому подняли расчёты. Напротив каждой даты стояли лодка, туман или неизвестный предмет, моей фамилии рядом не было.

Даже останься я в казарме, бон всё равно закрыли бы с наступлением темноты, миноносцы прошли бы через огневые сектора, телефонисты повторили приказ до того, как выпустить трубку, а расчёты положили перед собой карточки с силуэтами собственных кораблей. Сегодня Макаров добавил ещё одну причину для тревоги. На дневных манёврах «Пересвет» не разобрал движения «Севастополя» и ударил его носом в борт, поэтому оба броненосца вернулись под буксирами на глазах у японского наблюдателя.

Того мог принять столкновение за начало беспорядка, одного такого риска Макарову хватило, чтобы удвоить дозор, не спрашивая у подпоручика Стужева, какая клетка календаря шевелится у него перед глазами.

Волин появляется в дверях ниши и кивает на трубку.

— Приняли?

— Оба миноносца подтвердили.

— Тогда обратно к планшету. В море насчитали шесть огней, но половина может оказаться приманкой.

Я кладу трубку и замечаю, что в папке Дитриха застрял кусок кирпича. Он пробил обложку, прошёл сквозь несколько листов и остановился на протоколе первого допроса.

— Ваше следствие спасло вам ухо, — показываю ему на обломок.

— Если переживём ночь, внесу этот довод в опись.

К наблюдательной щели мы возвращаемся, почти не разгибая спины под низким потолком. Японский луч проходит по склону ещё раз, выхватывает из темноты пустой ящик, обрывок кабеля и белое лицо молодого наблюдателя, который слишком поздно вспоминает, что смотреть в свет нельзя. Когда луч уходит к Тигровому хвосту, наши аппараты открываются сразу на трёх высотах.

Теперь они не мечутся за каждым блеском, как в феврале. Каждый прочёсывает свою полосу, медленно и упрямо, оставляя вдоль берега тёмный коридор для дежурных миноносцев. Белые дороги сходятся у входа, расходятся над мелководьем и на несколько секунд вынимают из тумана низкий японский корабль.

Он идёт поперёк света, стреляет по батарее и сам держит включённый прожектор, из-за чего корпус теряется за собственным сиянием. Следом вспыхивает второй морской луч, потом третий, и вода перед входом становится похожа на закопчённое стекло, по которому кто-то водит раскалённым ножом.

Старший батареи капитан Журавский ждёт разворота ближайшего миноносца бортом, но поднятую руку не опускает.

— Они хотят, чтобы мы отвечали на каждый огонёк. По прожекторам не стрелять, дальность держать на заградители.

С нижнего поста передают первый пеленг, Волин отмечает его, а я принимаю второй и веду линию от Тигрового хвоста. Черты пересекаются в пустой воде, где русский луч выхватывает лишь пену. Голос третьего наблюдателя дрожит так сильно, что телефонная мембрана дребезжит вместе с ним.

— Повторите, что видите, — говорит Волин.

— Пароход с двумя мачтами, без огней. Позади ещё один корпус.

Я сдвигаю линейку, оставляя ошибочный пеленг отдельной тонкой царапиной на бумаге. В феврале его усреднили бы с остальными, получили красивую точку и послали снаряды туда, где никого нет. Волин велел хранить каждую неточность, поскольку в тумане ошибается не только человек, но и прибор, ослеплённый тем же светом.

— Дайте батарее квадрат, — приказывает он. — Точку нарисуем после боя, если останется кому.

Тяжёлые затворы под нами входят в гнёзда с глухими ударами. Я успеваю разжать зубы, прежде чем четыре орудия отвечают почти одновременно. Воздух толкает грудь, известь сыплется за воротник, чёрный круг перед глазами на миг становится красным, а морской прожектор исчезает за поднятой водой.

Когда дым расползается, в русском луче стоит старый грузовой пароход с высоким носом и короткой трубой. Ватерлиния уходит непривычно глубоко, люковые крышки почти касаются волн, и судно медленно растёт в окуляре, не отвечая на огонь. Первый залп перелетает, зато второй рвёт леер возле мостика.

За головным корпусом проступает другой, дальше туман отдаёт ещё две трубы. Число я произношу лишь после двойного подтверждения каждой цели, памятуя, как однажды пять придуманных пароходов превратились в семь настоящих и море отказалось подчиняться моей памяти.

— Четыре заградителя, — докладывает Волин Журавскому. — Первый держит на Золотую гору, второй идёт левее, два остальных растянулись за ними.

На планшете линия главного створа тянется между Золотой горой и Тигровым хвостом, обозначая середину полосы, где хватает глубины броненосцам. Если хотя бы один нагруженный камнем корпус ляжет поперёк этой линии, корабли останутся в гавани, даже если по обе стороны от остова будет видна вода.

С берега одна за другой поднимаются две зелёные ракеты. Бревенчатый бон, плавучая преграда из стянутых тросами брёвен, замкнут, возле камней оставлен узкий проход только для «Сильного» и «Решительного», а за целой секцией держит пары минный катер «Победы». Макаров оставил его у входа ещё до заката, когда командир катера обиженно спросил, не собираются ли им затыкать дыру вместо бревна.

Под батареей отзываются машины, два коротких белых следа отделяются от берега.

Вражеские прожекторы находят их раньше, чем успевают довернуть корабельные пушки. Первый луч перескакивает через «Решительный», второй удерживает «Сильный», а миноносцы прикрытия тут же переносят огонь с берега на русские корабли. Вода вокруг низких бортов вскидывается узкими столбами, но оба миноносца уже набрали ход и идут навстречу пароходам.

Журавский наклоняется к переговорной трубе и придерживает ладонью дрожащий раструб.

— Правому каземату держать нижнюю границу. Увидите наш кормовой сигнал, ствол не опускать, даже если заградитель полезет под самый берег.

Приказ уже не приходится разносить по расчётам через грохочущие казематы. Телефонисты читают его с карточек, прикреплённых возле труб, русские лучи подхватывают короткий и два длинных проблеска на корме «Сильного», а батарея переносит падения дальше, освобождая ему дорогу.

Головной пароход получает снаряд под мостик, следующий разрывается у передней мачты. Пламя разливается по баку, люди у штурвала пригибаются, но не уходят и ведут судно к месту, где течение должно развернуть тяжёлый корпус поперёк фарватера. Они выбрали точку точнее, чем команды первой атаки.

«Сильный» пересекает их курс, подставляя свету весь низкий мокрый борт. В прожекторе миноносец кажется плоским, почти бумажным, и только дым из труб выдаёт скорость, с которой он приближается к чёрному борту. Криницкий отворачивает в последний момент, торпеда срывается с аппарата почти в упор, а в следующую секунду вода под пароходом раскрывается и выбрасывает вверх якорные цепи.