— Рыбак идёт к морю после полудня, — переводит Ян. — Чтобы к отливу снять сети и вернуться с водой. Ночью идут те, у кого лодка уже стоит и ждёт.
Аргузин не заставляет их сойтись на одном числе. В донесение он ставит оба, шесть и девять, рядом место следа и час, когда прошёл дождь. Телеграфист принимает лист через окошко, считает слова губами и требует сократить название полка, иначе передача не влезает в бланк.
В Артур уходит сообщение, в котором нет ни японской армии, ни высадки. От шести до девяти подвод, ушедших от Пуландяна на восток. Со станции мы уходим тремя дорогами, чтобы у крайних домов не показалась разом вся партия с четырьмя вьючными лошадьми.
Через версту дороги сходятся у старой маслобойни. Крыша просела, жернова вынесли, зато глинобитные стены в полторы четверти толщиной закрывают двор с трёх сторон. Аргузин ставит наблюдателей, заводит лошадей под навес и распоряжается спать до полудня.
— По двое не бодрствовать, — говорит он. — Один смотрит, прочие спят. Если каждый решит, что его глаза незаменимы, к вечеру я получу вместо партии толпу сонных дураков.
Первую смену берёт Нечаев. Я подкладываю под голову свёрнутую шинель, последнее, что доходит до меня из яви, это шёпот Левберга сапёру, положившему капсюли рядом с пироксилином.
Просыпаюсь от солнечной полосы, которая ползёт по лицу через дыру в крыше и добирается до глаза.
На часах половина двенадцатого. Во дворе перебирают овёс лошади. У ворот Кудрин снимает сапог, стучит им о колено и высыпает песок. Вдоль стены спят Аргузин с фуражкой на лице, Левберг, прижавший планшет к груди обеими руками, и двое сапёров, которых не будит собственный храп.
Ян приводит от старосты соседней деревни пожилого погонщика Ду.
Из второй деревни передали, что парень с побережья придёт к сумеркам. Мы берём двоих затем, чтобы ни один не унёс с собой весь путь целиком. Купить или выбить можно и того, и другого, но купившему достанется только одна половина.
Ду садится на корточки перед разложенной на земляном полу картой и ведёт ногтем от Пуландяна на восток, огибает безымянную гряду и упирается в нарисованную тушью речку.
— Здесь дорога на Бицзыво, — переводит Ян. — Телеги идут по ней. Прошлой ночью часть свернула севернее, к заливу Янтоува. Он видел следы у колодца.
— Зачем им туда?
Ду перед ответом разглядывает наши винтовки, одну за другой, и отвечает коротко.
— Там вода уходит далеко, — переводит Ян. — Дно жидкое, лошадь вязнет выше колена. Рыбаки знают две твёрдые полосы у речных проток. Если поставить жерди с огнем, по ним пройдёшь в темноте.
Левберг достаёт из ранца бамбуковый колышек, привезённый из Артура, и кладёт его поперёк карты.
— Такой видел?
Погонщик наклоняется над ней, разглядывает отверстия в скобе, разгибается и кивает. Три дня назад такие жерди покупал у них человек с южным выговором, который не торговался и забрал весь запас в двух дворах. Вчера у каменного колодца выскоблили корыто и углубили сток, хотя после зимы воды там хватает и так.
Левберг поворачивает колышек отверстиями к свету, идущему из дыры в крыше.
— Если поведут между мелями, понадобятся передний и задний огни. Передний ставят низко у воды, задний выше и дальше. Пока видишь один над другим, держишь створ.
То же самое он показывал в отделении, накрыв ладонью фонарь и заставив нас искать в темноте карандаш. Разница в том, что там между двумя точками лежала белая бумага, а здесь ложатся две версты жидкого ила. Уведённая с курса шлюпка не разобьётся. Она сядет на дно, люди из неё выйдут в грязь по пояс, далеко от кораблей и ещё дальше от твёрдого берега.
Аргузин делит побережье, водя карандашом по краю карты и не касаясь её грифелем.
Себе он оставляет дорогу на Бицзыво и южную часть залива. Левберга с сапёрами направляет к устью, где отмечены две протоки. Мне достаются северный край Янтоува, дорога от каменного колодца и высоты у Сяндьягоу. Сбор у разрушенной кумирни за грядой, первый срок за час до рассвета, второй через два часа после. Записки прячем под западным камнем ограды.
— Увидите корабли, одного человека сразу назад, — говорит он. — Число, место, время. Не название того, что вам хотелось бы увидеть.
— Если наткнусь на береговую партию?
— До разделения решаю я. После колодца участок ваш. Сведения важнее пленного, пленный важнее мёртвого, ваш человек важнее обоих. Остальное решаете на месте.
Своих я отвожу к задней стене, где нас не слышит проводник.
— После колодца идём по двое. Нечаев со мной впереди, Власов и Кудрин правее, Седых замыкает с Яном. Потеряемся, никто не ищет по дороге. Сходимся на последнем месте, где видели всю группу, там ждём семь минут.
— А если там уже ждут нас? — спрашивает Власов.
— Тогда к кумирне поодиночке. Через дорогу не стрелять, пока не увидишь всех своих. В темноте цель называем по предмету рядом с ней. Человек меняется местом, камень остаётся.
Нечаев слушает, подпирая стену плечом и не глядя на меня.
— Много слов на пять человек.
— Тогда оставим три. Не стрелять сквозь своих. Не бегать на крик. Знать место сбора.
— Три запомнят.
В Восточной Пруссии я говорил то же самое словами длиннее и точнее. Мне достался тогда унтер, умевший повторить приказ наизусть, вместе с запятыми. В первую же ночь он пошёл в темноте на чужой крик и увёл за собой четверых, а утром их вынули из одной воронки, всех головами в одну сторону.
К вечеру маслобойня нагревается, запах прогорклого масла делается таким плотным, что его чувствуешь языком. Один раз у стены останавливается телега, мы лежим неподвижно всё время, пока возница переругивается с мулом в двух шагах от Власова.
Второй проводник приходит в сумерках. Денег он не берёт, пока Левберг не показывает ему колышек, а после этого просит отдать вперёд и обещает довести до каменного столба у старой дороги. Мы выступаем, когда над полями ещё держится свет, а в низинах уже собралась темнота.
Ду ведёт всю партию по дороге, которая переваливает гряду, спускается к трём фанзам и дальше идёт ровно. До колодца три с лишним часа. На сырых местах мы считаем девять тележных следов, из них семь поворачивают на Бицзыво и два уходят на север. За колодцем к двум северным пристаёт третий, широкий и едва продавленный, идущий от побережья.
Корыто у колодца выскоблено до светлого дерева. Вокруг лежат мокрые щепки, ещё не потемневшие с краёв. На глине отпечатались мягкие туфли, сапоги и широкие копыта тяжёлых лошадей. Аргузин отпускает Ду и стоит, пока погонщик не скрывается за грядой. Только после этого он разводит партию.
Мы сходим с дороги первыми и спускаемся за Ло на дно высохшего арыка, где человека не видно выше плеч. Вьючную лошадь Седых отдаёт в рощу, к лошадям Аргузина, дальше каждый несёт своё на себе.
Через час от земли начинает пахнуть морем, ветра нет, зато во рту садится соль, а на камнях под ладонью остаётся влажный налёт. Ло дважды опускается на колено и слушает, приложив ладонь к уху. Мы не слышим ничего, кроме травы и собственных шагов, пока впереди не скрипит колесо.
Он ложится и показывает вниз.
За низким валом по дороге идут две телеги. Лошадей ведут в поводу, без фонарей. На первой связки бамбука, со второй свисает конец толстой верёвки, волочащийся по земле и оставляющий на ней ровную полосу. У каждого колеса идёт человек и придерживает обод на спуске.
Они проходят в двадцати шагах от нас, после них в воздухе остаётся осевая мазь и рыба.
— Из наших пропавших, — шепчет Нечаев.
— Или первая и вторая с чужого двора.
Дождавшись, пока скрип уйдёт в сторону моря, мы переходим дорогу и идём за Ло до каменного столба, ушедшего в склон наполовину.
Дальше он не делает ни шага.
Ян отдаёт ему деньги, повторяет обратный путь и заставляет назвать три приметы в обратном порядке. Парень называет без ошибки. Потом он показывает на тёмную впадину между холмами, где вдова с двумя детьми позволяет брать воду, медлит и добавляет ещё одно.
