— В восемь у известковой печи, — говорит Ендржеевский. — Если начнётся стрельба, другая группа не бежит на звук, пока не понимает, куда именно бежит. Два выстрела подряд сигналом не считать. У здешних охотников на зайца свои представления об уставе, поэтому могут стрелять именно они.

Аргузин кивает.

— Пленных брать, если это не требует положить рядом своего. Бумаги и вещи на месте без необходимости не разбирать. Стужев идёт с вами, но решения ваши.

— Понял.

Ендржеевский смотрит на меня.

— Вы тоже?

— Я иду с Аргузиным.

— Уже лучше.

Он уводит свою половину по дороге. Мы спускаемся в канаву и берём правее, обходя сгоревший двор со стороны полей.

С каждым шагом становится светлее. Между грядками тянутся старые борозды с водой, покрытой тонкой тусклой кожицей льда. Лапшин ведёт нас по узким перемычкам, на которых едва помещается сапог. Дважды приходится перебираться через арык, потом ползти под низкой изгородью и собирать шинелью сухие колючки. Ян старается не отставать от Аргузина и дышит только через нос, но при каждом наклоне револьвер в его сумке стукается о флягу. Наконец переводчик не выдерживает, вынимает оружие, ещё раз проверяет пустой барабан, заворачивает револьвер в тряпку и отдаёт Лапшину.

— Если понадобится, вернёте.

— Если понадобится, поздно будет учиться, — отвечает унтер.

Шагах в трёхстах от двора Аргузин опускается за каменной стеной и долго рассматривает строения в бинокль. Жилой дом выгорел до нижних венцов. Над сараем уцелела половина крыши, а стоящая поодаль фанза кажется пустой. Двери закрыты, над трубой нет дыма. Через пролом в ограде во двор входит свежая колея, рядом темнеют отпечатки сапог и мягких китайских туфель.

Аргузин отправляет Лапшина с двумя стрелками к северной стороне, ещё двоих ставит у дороги. Со мной остаются Ян, рядовой Власов и Харитонов, длиннорукий забайкалец, который за весь путь не произнёс ни слова.

— Подождём пять минут, — решает Аргузин. — Если нас заметили, человек обычно выдаёт себя не бегством, а желанием проверить, ушли ли мы.

Пять минут ничего не меняют. Двери остаются закрытыми, на дороге никто не появляется. Только над обугленными венцами несколько раз пролетает птица, каждый раз садясь на другой край крыши. Пожарище и полуразвалившийся сарай сами по себе дают достаточно причин не задерживать на них взгляд. Возможно, именно поэтому место и выбрали.

Аргузин поднимает ладонь. Лапшин начинает обход. Мы идём к пролому, не сближаясь. Харитонов держит винтовку у бедра. Я расстёгиваю кобуру, но наган пока не достаю.

Из-за фанзы появляется старик в коротком ватном халате. Он несёт коромысло без вёдер, замечает нас у пролома и останавливается. На вопросы Яна отвечает быстро, почти охотно, однако на вооружённых людей ни разу не поднимает глаз.

— Говорит, пришёл за досками, — переводит Ян.

— Чьи доски? — спрашивает Аргузин.

На этот вопрос старик отвечает не сразу.

— Дом принадлежал двоюродному брату. Брат уехал в Дальний. Ночью здесь никого не было.

— Телеги видел?

— Нет.

Аргузин показывает на коромысло.

— Вёдра где?

Ян задаёт вопрос. Старик впервые замолкает, затем указывает за фанзу.

Харитонов идёт проверить и приносит два пустых ведра. На дне одного прилипла свежая рыбья чешуя. Старик действительно мог прийти от берега, оставить вёдра за фанзой и взять коромысло во дворе, не имея никакого отношения к ночным телегам. Пока он солгал лишь потому, что не желал отчитываться перед русскими за каждый свой шаг. Ложь ещё не делает человека врагом, хотя слишком многие патрули забывают об этом после первого испуга.

Аргузин велит Яну отвести старика к стене и не угрожать. Мы проходим во двор.

Под уцелевшим навесом свалена обгоревшая солома. Сверху её намочило росой, зато в глубине ещё сохраняется слабое животное тепло. Харитонов разгребает солому и вытаскивает пригоршню овса. У стены под старой циновкой стоит бочка с осевой смазкой. По её краю тянется свежий след деревянной лопатки.

— Ночевали лошади, — говорит Аргузин.

Харитонов растирает между пальцами влажную соломинку и подносит её к носу.

— Недавно. Навоз убрали, а тепло ещё не ушло.

Возле столба остались два тёмных пятна. Лошадей привязывали здесь всего несколько часов назад и убирали за ними торопливо. Кислый запах всё ещё держится под навесом, смешиваясь с сыростью, гарью и старой солью.

В сарае находятся только сломанная борона, два мешка соли и разобранное колесо с широким ободом. Узкого левого колеса, чей след мы видели возле поста, здесь нет.

Аргузин посылает меня с Харитоновым осмотреть восточную стену. За ней огороды спускаются к сухому арыку, уходящему в сторону берега. Промежуток между двумя каменными оградами закрыт плетнём, но три нижних прута перерезаны ножом и осторожно приставлены обратно. Если толкнуть плечом, вся середина без шума повалится наружу.

Харитонов опускается на корточки.

— Ходили.

Под плетнём отпечатались мягкие подошвы. Следы ведут к арыку и возвращаются обратно. На правом краю камыш примят в длинное овальное пятно. Низкая стенка прикрывает лежащего здесь человека от двора, оставляя ему весь спуск к воде. Чуть дальше из кладки вынуты два камня. Сквозь щель удобно стрелять лёжа, а земля под ней суха, хотя вокруг ещё держится роса. Кто-то провёл здесь достаточно времени, чтобы согреть её грудью и локтями.

— Это не тропа, — говорю я. — Здесь приготовили прикрытие для отхода.

Харитонов заглядывает в щель и сразу убирает голову.

— От арыка до стены шагов тридцать. Хорошее место.

— Для того, кто лежит снаружи.

Мы возвращаемся к Аргузину. Выслушав нас, он сам осматривает плетень, трогает пальцем надрезанный прут и долго смотрит вдоль.

— Могли приготовить давно.

— Могли. Но солома ещё тёплая, смазку брали недавно, а последняя телега отсюда не ушла. Если кто-нибудь вернётся и попробует вырваться, он побежит к этому проходу.

Аргузин ещё раз оглядывает пролом, сарай и дорогу, словно связывает их одним маршрутом.

— Харитонов и Власов поступают вам. Ваш участок от восточной стены до арыка. Если побегут туда, вниз не лезть. Отрезать от берега и не дать лечь за камнями. На этом участке распоряжаетесь вы.

— Понял.

— Пленных брать, пока это не становится способом оставить своих сиротами.

Лапшин появляется у задней стены и подзывает нас знаком. За сгоревшим домом обнаружен погреб, вход в который завален обломками. Две балки уложены поверх золы слишком ровно, а из-под одной выглядывает верёвочная петля. Сама верёвка почти чистая, словно её положили уже после пожара.

Лапшин останавливает Харитонова, прежде чем тот успевает приблизиться.

— Не трогай. К запалу вывести могли.

Аргузин приседает в нескольких шагах от входа и некоторое время рассматривает петлю, не касаясь ни верёвки, ни балок.

— А могли оставить, чтобы вдвоём поднимать. Ян и старик за стену. Остальным отойти.

Когда люди освобождают двор, Лапшин приносит валявшийся под навесом багор. Он становится сбоку от входа, цепляет петлю и, укрывшись за остатком стены, медленно выбирает верёвку. Балка сперва не поддаётся, потом сдвигается, протащив по земле мелкие уголья. Все невольно пригибаются, хотя ничего не происходит. Под обгоревшим войлоком показывается деревянная крышка.

Со стороны дороги доносится короткий металлический удар.

Харитонов поворачивает голову.

— Телега.

Теперь стук повторяется через равные промежутки. Что-то задевает кузов при каждом обороте колеса. Лошадь идёт быстро, и неровный железный звук приближается, отсчитывая расстояние лучше любых часов.

Аргузин опускает крышку погреба.

— По местам. Огонь без команды не открывать.

Мы рассыпаемся по двору. За проломом стена понижается до пояса, дальше тянется канава, забитая прошлогодним камышом.

— Харитонов, справа от меня, — говорю я. — Власов, к плетню. Через двор не стрелять. Если пойдут в огород, сначала отделите их от телеги.