— Зимин держит восточный двор. Мои охотники берут пакгауз и угольные штабеля. Левберг готовит северную стрелку. Стужев, ваши и Шубин. Южная горловина. Пока санитарный не пройдёт, стрелку не отдавать.
— После прохода?
— Отходите к водокачке. Не увязните в своём участке.
Нечаев, Власов, Кудрин и Седых собираются в коридоре раньше, чем я договариваю фамилии. Шубин снимает с гвоздя зелёный сигнальный фонарь, проверяет фитиль и прячет огонь за заслонкой. Но смотрит при этом не на вспышки в полях, куда смотрят все остальные, а на тяги, уходящие от семафорного рычага под платформу, потому что до призыва он служил на дороге и знает, что здесь ломается первым.
— Южный открыт. Перебьют тягу, крыло ляжет как угодно. Машинист в темноте разбираться не станет.
— Тогда увидит фонарь. Веди к стрелке. Там решишь, где его поднять.
Мы выходим задней дверью и перебегаем к угольному складу, под ногами хрустит чёрная крошка, которая поднимается и садится на губы, отчего во рту делается горько и вязко. Власов задевает плечом весы, железная чаша качается на цепях, с востока отвечают двумя выстрелами. Пули наугад проходят по крыше со звуком палки, которую быстро ведут вдоль рифлёного железа.
До южной стрелки меньше двухсот саженей, весь этот путь просматривается с огородов, поэтому Шубин ведёт нас водоотводной канавой, где идти приходится сильно согнувшись, по щиколотку в жиже. Вода находит дырку в правом сапоге за первые двадцать шагов, набирается внутрь, потом нагревается от ноги, от этого делается почти терпимой.
Южная горловина начинается у каменной трубы под насыпью. Рядом будка путевого сторожа, перед ней белеет рычаг стрелки под тяжёлой скобой.
Шубин опускается возле тяг, шарит ладонью под щебнем и показывает мне свежую светлую царапину на железе, а под ней палец, на котором всё держится, выбитый наполовину. Ещё несколько ударов молотком отделят рычаг от остряков, тогда стрелку станет можно перевести прямо у рельса, одними руками, не подходя к будке.
— Наши могли задеть? — спрашивает Седых.
— Наш человек сперва снял бы скобу.
Пока мы смотрели на окна, к пути уже подползали, даже приготовились переправить поезд на другой путь.
Кудрина и Седых я оставляю у трубы, Нечаева кладу справа за штабелем старых шпал, Власова отправляю левее, к неглубокой канаве, а Шубин занимает будку и ставит фонарь на пол, чтобы зелёный свет не выдал его раньше времени.
— Огонь по моей команде или когда полезут к рычагу. По полям не стрелять. Их там сильно больше, чем наших патронов.
Нечаев устраивает щёку на прикладе. Дерево холодное, он морщится, когда засохший бинт цепляет воротник.
— У рычага узнаем хотя бы одного.
Наган упирается рукоятью в нижнее ребро, набравшая воды кобура тянет ремень вниз. Я отстёгиваю клапан, провожу большим пальцем по краю барабана и нахожу на месте все семь патронов, хотя два, истраченные ночью у фонаря, заменил ещё у кумирни, знаю это точно.
Поезд свистит ближе, под протяжным звуком уже различается частый стук колёс, ровный и далёкий.
Из-за изгороди на востоке появляется человек, который к стрелке не бежит, а переползает от борозды к борозде, замирая там, где сухая ботва закрывает плечи. Второй держится дальше и левее. Третьего не видно вовсе, хотя в канаве временами шевелится камыш против ветра.
Станцию они не штурмуют. Они терпеливо режут ей руки по одной, на такое дело у них есть вся ночь.
Передний добирается до насыпи, но остаётся за кучей щебня. В сумерках видна фуражка и кисть, которой он ощупывает землю. Следом на камень ложится молоток с короткой рукоятью.
Шубин поднимает голову над нижним краем окна. Я прижимаю его плечо, показываю на канаву. Там мелькает ещё одна фигура, уходящая не к нам, а южнее, навстречу поезду.
Красный фонарь у полотна заставит машиниста тормозить в выемке, а разобранный стык за поворотом он увидит тогда, когда тормоза станут бесполезны. Что именно несёт человек в камышах, мне неизвестно, зато известно, куда он идёт и зачем.
— Кудрин, остаёшься со стрелкой. Седых со мной. Шубин готовит зелёный.
— Аргузин велел держать горловину, — шепчет Нечаев.
— Поэтому не ждём, пока её обойдут.
В трубе вода доходит до щиколотки. Свод заставляет согнуться вдвое, под ладонями скользит слизь, рука срывается дважды. На середине темнота полная. Звук поезда пропадает. Остаются капли, собственное дыхание, еще шорох крысы, которая мечется впереди, не находя выхода.
На западной стороне насыпи мы выбираемся в сухой арык.
Рельсы закрывают нас по грудь. До человека в камышах шагов сорок. Он уже поднялся на полотно со свёрнутой за спиной верёвкой и красной жестяной лампой в руке.
Седых вскидывает винтовку, но я успеваю коснуться его локтя.
— Ближе. Второго выстрела может не быть.
Человек идёт вдоль внешней стороны рельса, не пригибаясь. Шум состава укрывает его лучше темноты. Он останавливается, открывает заслонку, кладёт на шпалы узкую красную полосу, садится на корточки. Начинает привязывать лампу к низкому столбику.
Седых стреляет с двадцати шагов.
Пламя у ствола бьёт мне по глазам, дальше я работаю в зелёном отпечатке. Японца разворачивает, но он не падает, он остаётся на одном колене и лезет рукой под полу.
Наган выходит сам. Куда идёт первая, я не вижу. Вторая тоже неизвестно куда, зато после неё человек садится набок и заваливается, его пистолет стреляет в насыпь уже из лежащей руки.
Убил его Седых или я, мы не узнаем ни сегодня, ни потом.
Лампа гаснуть не хочет. Стекло выдержало падение, красный свет продолжает гореть у него под животом, проступая сквозь куртку тёмным пятном.
Мы бросаемся к полотну. Над выемкой уже поднимается светлое облако пара. Седых хватает мёртвого за воротник, я за пояс. Тело тяжелее, чем должно быть, оно ещё тёплое сквозь мокрое сукно. Голова дважды ударяется о шпалы, после второго удара изо рта вываливается язык и тянется по щебню, собирая угольную пыль.
Красную лампу я швыряю в сторону. Она лопается о камень. По воде растекается керосин, короткий язык огня успевает лизнуть камыш и захлёбывается.
Со стороны стрелки начинается стрельба. Нечаев выпускает два патрона с коротким промежутком, за ним отвечает Власов.
— Назад через трубу.
Седых ныряет первым. Я оборачиваюсь на грохот. Паровоз выходит из выемки чёрной стеной, по бокам цилиндров мечется пар, над буферным брусом качается белый круг с красным крестом.
У самого входа в трубу Седых останавливается.
С восточной стороны в воду спрыгивает японец, обошедший Кудрина вдоль насыпи. Штык цепляет камень над плечом стрелка, высекает искру. Седых пробует развернуть винтовку, ствол упирается в свод.
Японец бросает своё оружие, обеими руками хватается за ремень и валит Седых в воду. Он оказывается снизу, лицо уходит в чёрную жижу, сапоги бьют по кладке и опоры не находят.
Я стреляю почти вплотную и попадаю в кого-то из двоих.
Под сводом выстрел бьёт по ушам так, что дальше я работаю в вате. Разглядеть здесь ничего нельзя, поэтому я щупаю рукой и нахожу сперва чужую спину, тёплую и напряжённую, потом мокрую и обмякшую, тогда упираюсь в неё сапогом и отталкиваю. Тело переворачивается. Из воды доносится звук, с каким наливают в узкое горло.
Седых садится под сводом, кашляя чёрной водой. Губа рассечена о кладку, передний зуб обломан. Глаза следят за мной осмысленно.
— Вставай. Потом выплюнешь.
К стрелке мы выбираемся за несколько секунд до поезда.
Кудрин лежит у рычага, прижав ладонь к уху. Верхний край уха оторвала пуля, кровь сбегает по шее под воротник. За шпалами Нечаев передёргивает затвор. Власов сменил место, стреляет теперь из-под товарной платформы.
Передний японец уже добрался до рычага, молоток валяется рядом, пальцы тянут наружу железный палец, на котором всё держится. Шубин высовывается из будки и бьёт прикладом по кисти. Человек отдёргивает руку и поднимает винтовку, но Нечаев стреляет раньше, и стреляет с шести шагов.
