Я успеваю увидеть только то, что на белый рычаг летит что-то тёмное и мелкое.

Падая, японец наваливается на рычаг всем весом и выбивает то, что не сумел вытащить. Железо уходит вперёд, подвижный рельс отходит от неподвижного на ширину двух пальцев.

Двух пальцев довольно, чтобы поезд ушёл не туда.

Шубин видит это одновременно со мной, бросает фонарь Кудрину и ползёт к пути, хотя поезд уже заполняет всю выемку. На середине его бьёт в бедро, но он не падает. Он прыгает на здоровой ноге и добирается до места тремя уродливыми скачками, то, что он ранен, я понимаю только по этим скачкам.

— Штырь!

Седых находит его в крови у рычага, бросает. Железо не долетает, звякает о рельс, падает между шпалами.

Паровоз ревёт.

Машинист видит людей на пути, тянет свисток, регулятор не закрывает. Тормозить поздно. Дай он тормоз сейчас, паровоз всё равно войдёт в остряк раньше, чем колодки схватят весь состав, а вагоны дольше останутся под огнём.

Я подхватываю железку и бегу к Шубину.

До паровоза шагов пятьдесят. Щебень уходит из-под сапог, старая царапина на колене простреливает при каждом шаге, а в голове стоит одно, что бежать по путям навстречу поезду мне не приходилось ни разу за две жизни. Шубин обеими руками прижимает рельс к рельсу. Рук для того, чтобы вставить палец, он себе не оставил.

Палец входит наполовину и встаёт. Шубин резко поворачивает голову.

— Камень!

Под железом сидит зажатый кусок щебня. Я выбиваю его каблуком, палец проваливается до головки, и Шубин наваливается сверху грудью.

Мы скатываемся с насыпи, когда буферный брус закрывает небо.

Земля под животом превращается в частую дрожь, каждая шпала отдельно ударяет по рёбрам. Колёса проходят так близко, что головка рельса на мгновение прогибается вниз и снова поднимается.

На первых вагонах белые полотнища с красными крестами. Несколько японских винтовок продолжают стрелять, стёкла лопаются, за одним окном мелькает перевязанная голова. Потом с восточной стороны резко свистят три раза. Огонь по вагонам обрывается, переносится на насыпь, где лежим мы.

Пуля пробивает доску над лицом Власова. Он не поднимается, пока не минует последний вагон.

В открытом тамбуре сестра в белом переднике держится одной рукой за поручень, другой тянет на пол мальчика лет восьми. Он упирается ладонью в полотнище с красным крестом. Смотрит он не на неё, а на мёртвого японца у рычага. Потом сестра сдёргивает его вниз, пустая дверь уходит в темноту.

В прежней истории этот поезд умещается в одну строку про санитарный состав, беженцев, огонь у Пуландяна, поднятый знак Красного Креста и рывок на север. Там строка эта не пахнет паром, ничего не говорит о мальчике, которому потом придётся объяснить увиденное самому себе.

Я лежу на щебне, пока последний вагон не уходит в темноту, и ещё какое-то время после этого.

Полтора часа назад мимо этой же стрелки прошёл на юг воинский состав со снарядами, колючей проволокой, мукой и двумя вагонами перевязочного имущества, Артур распорядился пропустить его немедленно, без стоянки, потому что крепость исправно набирает в себя всё.

Тот поезд вёз то, что когда-то отдадут. Этот увёз тех, кого отдавать не станут.

— Ваше благородие.

Седых стоит надо мной, придерживая разбитую губу тыльной стороной ладони.

— Встаю.

Подняться выходит не с первого раза. Пальцы на правой держат плохо, я упираюсь в шпалу кулаком.

Шубин пробует встать сам. Простреленная нога поворачивается носком внутрь. Пуля вошла снаружи на ладонь выше колена, вышла с внутренней стороны ещё на ладонь выше, кости не задела. Кровь наполняет штанину быстро, от сапога уже поднимается тёплый запах.

Я прижимаю подушечки к обоим отверстиям. Седых туго ведёт бинт вокруг бедра. Первый слой пропитывается, дальше пятно не растёт. Шубин стискивает зубы, потом вспоминает про обломанный зуб Седых.

— Тебе хуже.

Седых сплёвывает чёрную слюну.

— Мне красивее.

За водокачкой дважды свистит Аргузин.

Кудрин подхватывает Шубина под плечи. Власов несёт его винтовку. Мы возвращаемся вдоль западной стороны насыпи, где вагоны прикрыли нас от огородов. Рельсы после состава ещё поют. Приложишь ладонь, и железо отдаёт в пальцы ровным дрожанием, которое не сразу отличишь от собственного.

На станции санитарный оставил пар, запах карболки, три тёмных пятна на щебне. Одно тянется от платформы к северу длинными отдельными каплями. В вагоне кого-то задело, но состав не остановился.

За угольным штабелем нас встречает Аргузин. Рядом лежат охотник с простреленной мякотью предплечья и казак с перевязанной шеей. Зимин ещё держит восточный двор, но японцы заняли крайнюю фанзу и бьют из окон поверх каменной ограды.

— Стрелка?

— Состав прошёл. Шубин ранен.

Аргузин наклоняется к повязке, проверяет, не съехала ли подушечка с выходного отверстия.

— На платформу его. Кудрин и Седых грузят раненых. Потом возвращаются.

— Седых цел.

— Вижу. Поэтому вернётся.

С севера отвечает одинокий паровозный свисток. За семафором машина стоит на короткой балластной ветке, куда её загнали, освобождая главный путь. Теперь ей войти на станционный боковой, прицепить три платформы с вагоном инструмента и уйти обратно.

Левберг ползёт от стрелки, таща за собой промасленную цепь, на гимнастёрке у него темнеет земля, а обе ладони до запястий в ржавчине.

— На одной накладке два болта пошли. Третий рубил. До второй не добрались. Тягу отсоединили, а сам остряк руками не утащим.

Что такое остряк, я узнал сегодня. Это подвижный рельс, который прижимается к неподвижному и решает, куда пойдёт поезд. Без него стрелка мертва, а с ним у японцев дорога на север.

Я смотрю на паровоз за семафором, потом на заднюю платформу рабочего состава. Между ними лежит одна и та же нитка рельсов.

— Руками не надо. Зацепить его цепью за последний вагон, слабину оставить. Состав вырвет сам, когда пройдёт стрелку.

Левберг переводит взгляд на цепь, потом на расстояние до стрелки.

— Если слабина ляжет под колесо, вырвет не остряк, а вагон.

— Путейцы рассчитают.

Начальник станции слышит последнее слово, проводит рукой по лицу, размазывает угольную пыль от виска к подбородку.

— Рассчитаем. На задней платформе есть вторая цепь, саженей десять. Эту пустим снаружи колеи, обе свяжем. Крюк на боковой рывок не рассчитан.

— Тогда вяжите за раму, — говорит Левберг. — И людей с задней половины платформы убрать.

Они уходят к составу, споря уже не о том, можно ли портить стрелку, а о числе свободных звеньев. От прежнего возражения не остаётся ничего, потому что, когда дом нельзя увезти, человек начинает выбирать из него петли, ключи и дверные скобы.

В телеграфной аппарат ещё отбивает южную передачу.

Телеграфист сидит на полу. На уровне стола пули проходят обе стены насквозь. Он держит ключ на опрокинутом ящике, принимает ответ из Артура на слух, ленты не читает.

— Требуют повторить число транспортов.

— Повторяйте.

— Потом спрашивают, кто остаётся у станции.

Аргузин смотрит на чистую ленту, испещрённую стеклянной пылью.

— Никто. Пишите, что партия отходит на север после разрушения пути. Место следующего донесения неизвестно.

Телеграфист передаёт, а в паузах читает встречное вслух, по привычке человека, который читает вслух чужие слова. Артур подтверждает приём. Артур запрашивает состояние северной стрелки. Артур сообщает, что порожняк под уголь для Дальнего задержан до особого распоряжения, и просит уведомить о времени восстановления связи.

Кудрин укладывает Шубина на платформу возле мешков с гаоляном. Железнодорожник тянет его за рукав, показывает на зелёный фонарь.

— Сигнал не оставь.

Паровоз входит на станцию задним ходом, машинист высовывается из будки, подаёт короткие свистки. Тендер закрывает его от восточных огородов. Сцепщику приходится выйти между буферами. Он наклоняется к винту, пуля отбрасывает его фуражку на рельсы. Человек ощупывает голову, крови не находит, поднимает фуражку и только после этого докручивает сцепку.