На платформы переносят телеграфный аппарат, ящик документов и путевой инструмент, начальник станции выносит толстую книгу движения. Потом возвращается за медной табличкой с номером стрелки, которую отвинчивает сам и кладёт в тот же карман, где лежит оторванный угол плана.

У двери остаётся семейный сундук с детским пальто поверх крышки, хозяйка пытается поднять его вдвоём с мужем, пока сцепщик кричит, что времени нет.

Начальник станции забирает из сундука пальто, накидывает ребёнку на плечи, а остальное оставляет у стены.

— За казённое отвечу. За ваше не смогу.

Женщина проводит пальцами по крышке, как проводят по ней, закрывая в последний раз. Потом молча забирается на платформу.

Восточный двор отвечает слитными залпами. Японцы подтянули пеших, бьют по угольным штабелям с двух сторон, вынуждают Зимина отвести казаков от крайней стены. Один возвращается ползком. Второй не появляется, пока хорунжий не посылает за ним двоих.

— Ещё пять минут, — говорит Левберг Аргузину.

— У вас три.

— Тогда цепь ляжет, а трубу под насыпью не тронем.

— Стрелка важнее. Заряды понесём с собой.

— Пуд с лишним на человека.

— Донесём.

Аргузин смотрит на платформы, где укладывают последнего раненого.

— Три минуты. Стужев, держите товарный двор до второго свистка. Потом отход к северной канаве.

Я забираю Нечаева, Власова, Кудрина и Седых. Участок свой теперь каждый знает без повторения. Нечаев с Власовым занимают просвет под платформой. Кудрин ложится за весами. Седых остаётся у насыпи, следит за южной горловиной.

Японцы подходят не цепью. Двое перебегают к крайнему сараю, трое остаются у ограды, ещё несколько уходят за фанзы и пропадают. Видимые заставляют нас стрелять. Остальные тем временем ищут выход к северной стрелке.

— Не отвечать по огонькам. Ждём людей.

Пуля бьёт в чашу весов. Железо издаёт чистый церковный звук, от которого Кудрин втягивает голову в плечи. Следующая срывает с коромысла гирю. Гиря падает ему на кисть, два пальца исчезают под чугунным ребром. Он выдёргивает руку, сгибает каждый палец по очереди, потом снова берётся за винтовку.

Из-за товарного вагона появляется японский офицер с саблей в ножнах и пистолетом. Людей вперёд он не машет. Сам ложится у колеса, осматривает пространство под платформой, только после этого подзывает двоих. Один несёт моток проволоки, другой короткий лом.

Даже теперь их цель не мы, а путь и вагоны.

— Нечаев, левый. Власов, с ломом.

Стреляют они почти вместе. Человек с ломом падает лицом на рельс, падает он на подбородок, а тело складывается вокруг железа. Офицер перекатывается за колесо. Второй бросает проволоку и волочит раненого за ремень, потом Кудрин попадает и в него, он всё равно тянет товарища, царапая ногтями щебень, тянет ещё долго.

Из окон фанзы бьют по платформе. Над ранеными ложатся люди, женщина прижимает детское пальто к чужой голове. Сквозь трескотню проходит первый свисток машиниста.

Левберг с двумя сапёрами бежит от северной стрелки, разматывая цепь. Один конец уже прикреплён к освобождённому рельсу. Другой они пускают вдоль внешней стороны пути. Начальник станции считает звенья, лишние выкидывает за насыпь, чтобы петля не попала под колёса.

К офицеру присоединяются ещё трое. Он показывает на платформу, потом на нас. Двое открывают огонь снизу. Остальные ползут вдоль сцепок.

Первого я вижу тогда, когда над буфером появляется рука.

Он подтягивается, ставит колено на сцепку и лезет на платформу к раненым. С двенадцати шагов я трачу на него четвёртый патрон.

Он не падает. Он садится на буфер, обеими руками прижимает живот, потом подносит ладони к глазам и смотрит на них так, точно ему их подменили. Следующий толчок сцепок сбрасывает его между вагонами, снизу доносится крик, быстро переходящий в хрип.

Второй успевает поднять винтовку на женщину у края платформы. Я стреляю через промежуток между колёсами, под вагоном вспыхивает белая искра, потому что попал я в железо. Японца достаёт из винтовки Власов. Тело ударяется спиной о ступеньку, штык проходит между досками и остаётся торчать, пока руки сползают по ремню.

Барабан пуст. Я узнаю об этом по звуку, а не по счёту, и это со мной впервые за две войны.

Машинист свистит второй раз.

— Отходим.

Нечаев выпускает ещё один патрон в просвет под вагоном, ползёт к водокачке. Кудрин перекатывается за весы. Власов прикрывает его одним выстрелом. Седых ждёт у насыпи и считает нас вслух, не называя фамилий.

Паровоз трогается на север тендером вперёд. Колёса срываются, рельсы под ними белеют. Потом состав дёргает платформы и набирает ход. На крайней площадке Ян держится одной рукой за поручень, другой прижимает к себе папку с копиями донесений.

До платформы шагов двадцать. Скорость ещё позволяет ухватиться за поручень. За вагонами начинается дорога к своим.

Никто не бежит.

Левберг стоит у стрелки, держит связку двумя руками, смотрит на уходящие звенья. Аргузин удерживает людей у пакгауза. Японцы обходят станцию с юга. Уедем, цепь ляжет мимо, рельс останется на месте, а дорога на север достанется им целой.

Ключ от артурского стола упирается мне в грудь. Я поправляю ремень так, чтобы железо не тёрло кожу, отворачиваюсь от платформы прежде, чем она успеет стать последней.

Задний вагон проходит северную стрелку.

Цепь сперва скользит по щебню, вздрагивая каждым звеном. Потом вытягивается. Начальник станции кричит всем лечь. Рама платформы стонет, задний буфер уходит в сторону, секунду кажется, что вагон опрокинется.

Потом рельс вырывает костыли из трёх шпал.

Стальная полоса изгибается. В темноте сыплются искры, куски дерева летят через насыпь. Цепь тащит рельс за составом ещё полсотни шагов, пока тот не срывается с последней шпалы и не падает поперёк бокового пути.

Начальник станции провожает состав взглядом, всё ещё сжимая медную табличку.

— Теперь не повернут.

— Теперь не проедут, — отвечает Левберг.

Последним выбегает телеграфист с футляром аппарата на груди и кусачками в руке. Он перерезает южный провод у основания столба, сворачивает свободный конец, бросает моток в водоотводную канаву. Вместе с проволокой в грязь падают последние слова из Артура, которых здесь уже никто не примет.

— В западную канаву, — приказывает Аргузин. — Зимин первый с ранеными, Стужев за ним, сапёры замыкают.

Восточную стену пакгауза японцы уже заняли. Они бьют через окна, на платформу не выходят, пока не поймут, где казаки. Аргузин оставляет у угольного штабеля двух охотников, которые стреляют по одному и всякий раз меняют щель. Остальных спускает в канаву.

У западного выхода нас замечают. Пуля входит казаку между лопаток, выхода не находит. Он делает ещё два шага, пробует ухватиться за край канавы, потом садится, как садится человек, решивший передохнуть. Падает лицом в воду.

— Оставьте, — говорит раненый рядом.

Зимин не отвечает. Он тянет мёртвого за плечи до поворота, где огонь закрывает насыпь, только там снимает с него патронную сумку и накрывает лицо полой шинели.

Позади свистит Аргузин. Последние охотники бегут от угля, японцы входят на платформу. Мы углубляемся в канаву, пригибаясь под камышом, пока станционные огни не пропадают за насыпью.

Погоня начинается не с крика и не с выстрела. Она начинается с того, что разные люди в темноте получают каждый свой путь. Один свисток идёт с платформы. Второй отвечает с южной выемки. Третий уходит восточнее, туда, где стоят лошади японского разъезда.

Аргузин выводит нас в верхнее колено канавы, поворачивает на запад.

На повороте я оглядываюсь один раз.

Северной стрелки отсюда не видно, видно только, где кончается прямой участок и начинается темнота. Дальше по этому участку сегодня уже не поедет никто, ни на север, ни на юг. Потому что дорога, по которой мы пришли из Артура, лежит разобранной в двух местах, оба раза её разбирали мы.