— Придётся. Этот сохраню как вещественное доказательство.
Она кладёт рядом стакан горячего чая и блюдце с двумя кусками сахара. Тонкое стекло звякает о стол, Ляхова придерживает его пальцем, пока круги на поверхности не расходятся. Один кусок я, не подумав, убираю в карман, а когда замечаю её взгляд, второй оставляю на блюдце.
— В городе уже говорят, что японцы пытались закрыть вход, — произносит Ляхова. — На рынке знают про семь пароходов. Через час будут знать про пятнадцать.
— А про меня?
— Про вас пока ничего.
— Хорошо.
— Не уверена. Ротмистр с утра проверяет, где вы были последние две недели. Господин Мансуров дважды пересчитал ключи от ларца. Волин принёс журнал, даже не поздоровался и тут же заперся в соседней комнате.
Я беру стакан обеими руками, хотя стекло обжигает ладони, пальцы наконец разжимаются.
— Вы тоже проверяли?
— Я сверила листы возврата. Конверт никто не брал. К папке с записями о ваших ночных дежурствах могли подойти шесть человек. Трое из них не читают по-русски, один вчера дежурил на Золотой горе, ещё двое сейчас за стеной.
— Почему говорите мне?
— Потому что это не тайна. Тайну я бы записала на нижней половине карточки.
Когда она садится за свой стол, между нами остаются две комнаты, один стакан чая и целая жизнь, которой здесь ещё не было, а стакан я оставляю у себя.
До назначенного срока конверт остаётся в ларце.
На следующий день в полдень Мансуров запирает дверь кабинета, где нас трое, как указано на конверте. Пока Дитрих проверяет сургуч, подписи на клапане и карандашную черту поперёк шва, Мансуров поворачивает оба ключа и вынимает ларец. Сложенная бумага распрямляется не сразу, поскольку две недели оставили на ней жёсткие сгибы.
Он читает мой текст вслух.
— «В ночь с десятого на одиннадцатое февраля неприятель попытается заградить главный проход пятью старыми грузовыми пароходами с балластом из камня или цемента. Команды взорвут заряды в трюмах либо откроют кингстоны, после чего уйдут на сопровождающих миноносцах. Главной целью станет фарватер между Золотой горой и Тигровым хвостом».
Рядом со вскрытым листом Мансуров кладёт ночное донесение «Ретвизана», где против напечатанного в конверте слова «пять» стоит итоговая цифра семь, а в графе груза значатся пропитанная керосином угольная пыль и банки с кальцием, которых в моём тексте нет.
Дитрих ведёт пальцем по совпавшим строкам, затем дважды стучит ногтем по числу заградителей и поворачивает ко мне часы.
— В четыре сорок шесть я спросил, указано ли в конверте число. Что вы ответили?
— Пять.
— Я передал число Щенсновичу, после чего прожекторы снова прочесали берег и нашли пятый пароход. Вы могли промолчать ради чистоты опыта, но не промолчали, это войдёт в протокол.
Его палец возвращается к семёрке, сминая край ночного донесения.
— Потом пришли ещё два, о которых в вашем конверте нет ни слова.
— О них я не знал.
— Именно так выглядит неполное донесение от живого источника, — говорит Дитрих, кладя рядом схему остовов. — Первая группа подготовлена одинаково, последние два судна присоединены позднее, а о зажигательном грузе в вашем листе нет ни слова. Поэтому ваш человек в японском штабе мог знать первоначальный замысел, но получить лишь часть сведений и потерять доступ прежде, чем японцы ввели резерв.
— У меня нет человека в японском штабе, — улыбаюсь я.
— Тогда откуда дата, пять корпусов, каменный балласт и главный проход? Семь пароходов не возникают из воздуха только потому, что вы называете это памятью.
Стул ударяет спинкой о стену, когда Дитрих встаёт, а на столе подпрыгивает чернильница и оставляет чёрную дугу между пятёркой и семёркой.
— Десять дней вы водили нас по постам, проверяли связь именно у входа и держали точную дату в ларце. На мостике вы сделали то, что следовало, но до боя построили вокруг чужого замысла целую проверку, не назвав источника ни одному человеку.
— Если бы я пришёл с пятью пароходами и одной уверенностью, меня заперли бы раньше, чем Волин нашёл повреждённый провод, — уверен я сейчас.
— Возможно, я сам повернул бы ключ, — отвечает Дитрих. — Однако решать, достаточно ли ваших сведений для тревоги, должен был не только вы.
— Достаточно, ротмистр, — произносит Мансуров.
Дитрих не садится, тогда Мансуров повторяет приказ без повышения голоса, после чего тот разжимает пальцы, кладёт смятый лист перед собой и остаётся стоять за стулом.
— Конверт разрешил я, поэтому за способ проверки перед начальством отвечу сам, — продолжает Мансуров. — На мостике Стужев сообщил число вовремя, обвинения в сокрытии пятого судна в протоколе не будет, однако происхождение остальных сведений остаётся неизвестным.
— Два добавленных судна не ослабляют подозрение, — говорит Дитрих. — Они показывают границу его осведомлённости.
Мансуров разворачивает ко мне чистую сторону протокола и берёт перо, не предлагая сесть удобнее.
— Откуда вы получили дату, первоначальное число судов, сведения о каменном балласте и направление удара?
— У меня нет телеграммы, связного или человека в японском штабе, которого я мог бы назвать.
— Я спросил не о том, чего у вас нет.
— Ответа, который можно проверить, у меня тоже нет.
— Значит, ответа нет, — зловеще бросает Дитрих.
— Для следствия нет, — соглашается Мансуров. — Перед нами точное в нескольких ключевых пунктах, но неполное описание первоначального эшелона. Еще одно слишком своевременное вмешательство в работу «Енисея» и два судна, которые по подготовке и запоздалому подходу похожи на поздно введённый резерв. Разумный следователь начнёт не с чуда, а с утечки, неприятельского источника и возможной связи нашего офицера с противником.
Он перечисляет Дитриху мои встречи, переписку, расходы, доступ к телеграфу и разговоры с командой «Енисея», причём ротмистр не записывает поручения, поскольку половину уже выполнил до вскрытия конверта.
— С этой минуты вы сдаёте служебную книжку, не получаете бумаги без расписки Ляховой и не покидаете отделение, не отметив время и цель выхода, — говорит Мансуров. — Никаких новых конвертов, частных предупреждений и разговоров с корабельными офицерами без Волина либо Дитриха.
— Это арест? — не понимаю я.
— Для ареста требуется обвинение, а его пока нет. Если вы связаны с неприятелем, разумнее держать вас там, где ротмистр видит каждый шаг. Если же не связаны, найденный провод, доска выходов и резервный сигнал всё равно останутся полезной работой, но полезность не означает доверия.
— Я против того, чтобы он оставался при отделении, — говорит Дитрих. — После этой ночи его нельзя подпускать к оперативным бумагам.
— Поэтому он получит только те копии, которые выдаст госпожа Ляхова, еще будет работать в комнате за вашей стеной. Полезность не оправдывает его, ротмистр, она лишь позволяет не выпускать подозреваемого из виду.
В протоколе появляется строка о том, что в четыре сорок шесть я сообщил указанное в конверте число, после чего пятый корпус обнаружили раньше, а следом Дитрих вписывает ещё одну строку об отсутствии проверяемого источника.
Мансуров промокает лист, затем достаёт копию приказа о назначении вице-адмирала Степана Осиповича Макарова командующим флотом в Тихом океане, где карандашом приписан ожидаемый день прибытия в Порт-Артур, двадцать четвёртое февраля.
— К его приезду подготовите вместе с Волиным сводку по недостаткам обороны рейда, однако в неё войдут только журналы, показания постов и результаты проверок, под которыми стоят чужие подписи. Конверт к сводке не приложу.
— А если подпоручик снова принесёт неподтверждённое предупреждение? — спрашивает Дитрих, не глядя на меня.
— Тогда он назовёт источник, иначе предупреждение ляжет в ваше дело, а не в приказ по флоту. Кораблями не распоряжаются при помощи загадок.
Дитрих берёт серую папку, выводит на обложке номер, сегодняшнюю дату и слова «возможная связь с разведкой неприятеля», после чего ниже добавляет «источник сведений не установлен».
